Андрей Буторин 
За краем земли и неба

://www.fenzin.org
«За краем земли и неба»: АСТ, Люкс; М.; 2007
ISBN Заклятые миры
Аннотация

Есть ли у сущего край?
И что там, за краем сущего?
Эти вопросы задает своему учителю Ачаду мальчик-маг Хепсу, обладающий уникальным Даром Песен.
Но и его вопросы, и его Дар равно запретны для людей селения, в котором время словно бы застыло навеки.
За нарушения запретов принято платить дорогую цену – и старейшины селения изгоняют Ачаду и Хепсу во «внешний мир».
В мир, полный опасностей и приключений. В мир, которым правят могущественные «долгоживущие», постигшие тайны древних «стальных» технологий...
В мир, от которого до нашей реальности – только шаг...

Андрей Буторин
За краем земли и неба

В романе использованы стихи автора.

Моим детям посвящается

Мне так бы хотелось, хотелось бы мне
Когда-нибудь, как-нибудь выйти из дому
И вдруг оказаться вверху, в глубине,
Внутри и снаружи – где все по-другому.
В. С. Высоцкий

ЧАСТЬ 1. УЧИТЕЛЬ И МАЛЬЧИК

Глава 1

Хепсу проснулся от гулких ударов сердца по ребрам. Он даже испугался, что этот громкий стук разбудит маму. Но сознание выпуталось из липких нитей сна окончательно, и Хепсу вспомнил, что мамы нет. Давно нет… А потом он понял и то, что грохочет вовсе не сердце. Звук доносился с улицы, из проема окна. Теперь Хепсу узнал его: так вибрирующе-резко, скрипяще-надтреснуто мог грохотать только один предмет в селении – дусос новостной башни. Обрубок ствола дерева с тем же названием, после того, как из него удаляли волокнистую съедобную мякоть, а оболочку высушивали, при ударе палкой гремел, словно куча булыжников, летящих с крутой горы. А если его подвесить под крышей высокой каменной башни, то громыхание можно было услышать далеко за пределами селения.
Мальчик поморщился – от скрипучего грохота заныли зубы. Хепсу и сам делал дусосы– конечно, не такие огромные, в рост человека, как этот, зато и звучавшие не столь противно. Наоборот, Хепсу тщательно выбирал стволы нужной ширины, подгонял длину, с тем чтобы каждый дусос издавал красивый звук, и чтобы каждый звенел по-своему. Мальчик глянул вверх и улыбнулся. Два десятка толстых деревянных трубок свисали с перекладины вдоль стены, ожидая, когда юный хозяин пробежится по их звонким бокам крепкими палочками.
Хепсу никому не показывал, как он это делает, даже Учителю. Почему – он и сам не мог ответить. Скорее всего потому, что так не делал никто в селении, а раз это не нужно никому из взрослых, значит это бесполезное занятие, детская игра. Впрочем, дети тоже не забавлялись ничем подобным. Во всяком случае, Хепсу об этом не знал. Правда, он выдумал еще одну забаву. Если срезать молодой, тонкий побег дусоса, освободить его от мякоти и дуть поперек среза, зажав другой конец пальцем, то получался веселый звонкий свист. Мальчик просверлил острым камнем дырочки рядком в небольшой деревяшке, подобрал несколько разных по толщине и длине дудочек и вставил их в отверстия, выровняв по верхним краям, а нижние концы трубок заткнул пробками из коры. Теперь, можно было дуть, быстро поднося к губам разные маленькие дусосы, и звуки при том получались очень интересные. Эту игрушку Хепсу показал друзьям, только им она почему-то совсем не понравилась.
Но дусос новостной башни не был игрушкой. По нему мог стучать только взрослый, и только когда нужно было сообщить что-то важное или предупредить о грозящей опасности. Обычно по дусосу били, когда в селении вспыхивал пожар, или когда домашней живности угрожал очередной набег стаи азоргу.

Хепсу высунулся по пояс в окно. Покрутил головой, принюхался. Дымом не пахло. Даже очаги возле хижин не дымили – видимо, еще было очень рано, все жители до тревожного грохота спали. Хепсу зевнул. Ему тоже хотелось спать. Но, видать, теперь долго не придется. Ведь не зря кто-то всех разбудил! Вряд ли этот «кто-то» хочет сообщить какую-нибудь ерунду вроде того, что состоится чья-то свадьба, родился очередной житель, или наоборот – умер. Для этого есть бессонница. Обычно такие новости сообщаются ближе ко сну, когда все уже вернутся с работ, отдохнут, насытятся.
Значит, азоргу? Хепсу опять закрутил головой. Нет, так просто азоргу не увидишь! Они быстрые, юркие и очень хитрые. То прижмутся к самой земле, станут одним с ней цветом и шустро завьются над ней на гибких и сильных лапах; то застынут, прижавшись к стене, дереву или камню – ни за что не отличишь зверя от части хижины, ствола или скалы, пока не подойдешь к нему вплотную.
Хепсу убрал из окна голову, сел на лежанку, почесал лохматую макушку, еще раз зевнул, тряхнул черными космами, прогоняя сон окончательно, и наконец-то принял здравое решение: чем гадать, лучше сразу пойти к новостной башне и все узнать.

К центральной площади уже подтягивался народ. Шли молча, устремив напряженные взгляды на башню, откуда все еще раздавались звуки дусоса. Многие из мужчин несли копья, пращи, луки – мысль о нападении азоргу пришла в голову не одному Хепсу. Женщин было мало, большинство из них осталось дома, с детьми. Лишь одинокие да самые любопытные семенили по улочкам, торопясь выслушать новость и тут же разнести ее по селению. В общем-то всем жителям не было смысла идти к новостной башне – достаточно было десятка-другого таких вот добровольных «глашатаек»…
Хепсу, быстро, почти бегом, приближаясь к башне, также вглядывался в человеческую фигурку на верхней площадке, неустанно колотящую палкой по дусосу. В такт ударам раскачивалась белая голова. Прежде, чем смог разглядеть лицо человека, Хепсу по этой светлой шевелюре узнал Учителя. Поняв, что на башне Ачаду, мальчик невольно сбавил шаг. Как же так? Как осмелился Учитель на такое? После того, что случилось вчера…

…Это началось не вчера, гораздо раньше. Вчера лишь все закончилось. Что послужило толчком, после которого события покатились под гору, кувыркаясь и бешено набирая скорость, Хепсу не мог знать точно. Но почему-то казалось, что именно он приложил к тому руку. От этой мысли спине становилось зябко, а кожу покрывали пупырышки.
Тогда в селение прибыли торговцы из города. Они приезжали довольно часто, раз в три-четыре десятка междусоний, но раньше Хепсу не задумывался об одной вещи… А теперь странное измышление вдруг пришло в голову. Наверное, не прошли даром уроки Ачаду. Тот не уставал повторять ученикам: «Я могу рассказать вам много, но я не смогу рассказать вам все. И никто не расскажет вам обо всем, потому что знать все невозможно. Но у каждого из вас есть голова, а она нужна не только для того, чтобы класть в нее лепешки. В первую очередь голова предназначена для измышлений. Думайте, думайте, думайте! Всегда и обо всем. В любом предмете и явлении уже заложен ответ на любой ваш вопрос. Надо лишь уметь его найти, увидеть, понять. Измышляйте! Старайтесь не только найти ответы, но и придумать новые вопросы. На какие-то вы сами когда-нибудь сумеете ответить, на многие, надеюсь, смогу ответить я. Некоторые, возможно, пока останутся без ответа. Главное – не бояться волнующих вас вопросов. Страшно, когда у человека никаких вопросов нет…»
И вот Хепсу придумал вопрос. Вернее, он сам неожиданно возник в голове и не захотел уходить из нее, не получив ответа. Тогда мальчик и обратился к Учителю. Но почему-то не стал спрашивать при всех, а дождался Ачаду после занятий.
– У меня есть вопрос, Учитель.
– Это хорошо, – кивнул Ачаду. – Спрашивай.
– Почему торговцы приезжают к нам всегда с той стороны? – Хепсу махнул рукой туда, где находился, по его представлению, город. Учитель именно так и ответил:
– Потому что в той стороне город.
– Разве городов нет там, там и там? – Мальчик ткнул пальцем вправо, влево, за спину.
Учитель свел к переносице неестественно черные – в противовес цвету волос и бороды – брови.
– Насколько мне известно, нет.
– Но как же так? Ты сам говорил нам, что у земли нету края, что она бесконечная… Раз так, города должны быть везде.
Ачаду положил ладонь на плечо мальчика.
– Молодец! Измышляешь правильно. Города и селения, конечно же, есть повсюду. Я выразился неточно, сказав «нет». Надо было сказать: «Есть, но далеко». К тому же, там, как ты видишь, горы. – Учитель показал на синеющие в далекой туманной дымке вершины. – Везти через них товары опасно и сложно.
– А там точно есть города? Ты был за теми горами, Учитель?
– Я – нет. Но там бывали люди из нашего селения, давно, когда я был таким, как ты сейчас…
– И они видели там города? – нетерпеливо перебил Хепсу.
– Нет… Они нашли там цветущую долину. За ней, очень далеко, увидели цепь холмов.
– А за холмами?
Ачаду пожал плечами:
– Туда они не пошли.
– Почему? Разве им не интересно было увидеть новые города, узнать, живут ли там люди?
– Наверное, это интересно не всем. Те люди были охотниками. Им интересно было узнать, есть ли там места для охоты. Оказалось, что в долине, кроме розаликов, нет никакой живности. Они и вернулись.
– А мне – очень интересно! – В глазах мальчика вспыхнули огоньки. – Другие города, другие люди… Земля бесконечная, – значит, на ней может быть столько всего необычного! – Хепсу вдруг потупил взор и закончил шепотом: – Ведь мой отец тоже с других мест…
Ачаду вздохнул и провел рукой по волосам ученика:
– Ты ведь и не помнишь его…
– Мама рассказывала… – начал мальчик и вдруг осекся. Учитель принял реакцию Хепсу за боль по утерянным родителям и решил сменить тему:
– Говорят, ты придумал новую забаву. Играешь словами… Не хочешь показать?
Мальчик смутился. Опустил голову, буркнул:
– Все смеются… Тебе не понравится.
– Я уже говорил: мне нравится все новое, что измышляют мои ученики. Я не стану смеяться. Покажи!
Хепсу судорожно вздохнул. Кашлянул. Начертил большим пальцем ноги загогулину в дорожной пыли. А потом заговорил – странно, ритмично, словно загремела по каменистой дороге повозка, только тихо, едва слышно:

– Живем мы не вечно —
в конце умираем,
Чтоб в вечности нам отдохнуть.
Земля – бесконечна?
Дойти бы до края
И смело за край заглянуть!

Ачаду разинул рот и уставился на ученика расширившимися глазами.
– Как это у тебя получилось?!
– Просто. – Хепсу нарисовал еще одну загогулину в пыли. – Я измышлял о бесконечности земли. Но я никак не мог себе это представить. В голове перемешалось много картинок и слов. Я запутался. А потом расставил слова и картинки красиво. Только я все равно не смог представить бесконечность…
– Бесконечность и впрямь сложно представить, – покачал головой Учитель. – Мне это тоже не удается… – Он вдруг замолчал, пошевелил бровями и спросил осторожно, будто стесняясь: – Как ты сказал? «Дойти бы до края»?..
– Да, – кивнул мальчик. – Так мне было понятней.
– Понятней? – хмыкнул Ачаду и собрался было что-то добавить, поднял уже руку, но тут же и опустил, а сам промолчал. И стал сосредоточенным и серьезным. Его черные брови вновь сомкнулись у переносицы.

На другой день он вел уроки, будучи явно рассеянным. То и дело замолкал посреди фразы, задумчиво смотрел куда-то вдаль, потом вновь продолжал говорить, но уже совсем о другом, порой забывая напрочь о теме урока. А еще через день он впервые сказал это…
– Ученики! – торжественно произнес Ачаду, войдя в учебную комнату. – То, что я говорил вам ранее о земле, не соответствует истине! Земля не бесконечна. Она имеет края.
В комнате стало очень тихо. Но совсем ненадолго. Затем ученики враз зашумели, завертели головами, наблюдая за реакцией соседей. В глаза Учителю никто почему-то взглянуть не решался, словно всем вдруг стало ясно, что тот смертельно заболел, но не догадывается об этом.
– Тихо! – захлопал Ачаду в ладоши. – Урок продолжается! Сейчас я познакомлю вас с моим новым измышлением.
Шум постепенно затих. Ученики по-прежнему старались не встречаться взглядами с Учителем, но вертеться перестали.
– Вы можете представить себе бесконечную землю? – раздраженно, будто продолжая спор с невидимым собеседником, спросил Ачаду и вцепился в завитки белой бороды. Ему явно некуда было деть руки. Словно начатый разговор доставлял ему неудобство и досаду. – Кто может? Встаньте! Расскажите всем! – Учитель обвел взглядом комнату, на пару мгновений задержав его на Хепсу. Мальчик невольно опустил глаза.
Ачаду выждал немного и продолжил уже смягчившимся, словно извиняющимся тоном:
– Вот видите, никто не может. А небо? А воду? Их вы можете представить бесконечными?
Ученики нестройно зашумели, некоторые неуверенно закивали. Ачаду улыбнулся:
– Вот видите! Конечно, нельзя утверждать, что если мы не можем чего-нибудь представить, то этого не может быть. Наверняка существует много такого, о чем мы не смеем даже мечтать, что не может нам даже присниться. И все же… Если чему-то, какому-то явлению, материальному образованию или абстрактному измышлению есть два объяснения, одно из которых можно ясно представить, а другое не поддается здравому рассудку, то выбирать следует первое. Скорее всего оно и будет верным. Так почему мы должны идти против нашего разума? Почему должны верить тому, чего наш рассудок не в силах даже представить? Потому что так говорят все и всегда? Но кто сказал им об этом? Кто-нибудь доказал, что земля бесконечная? Как это можно вообще доказать? У кого-нибудь есть идеи?
– Это можно доказать, только… – начал кто-то и замолчал, испугавшись собственной храбрости.
– Ну-ну, продолжай! – поддержал смельчака Учитель. – Кто это сказал? Я жду продолжения…
– Это сказал я, – поднялся Хепсу. – Мое измышление такое: чтобы доказать, что земля не имеет края, нужно попытаться его найти. Если идти бесконечно, а край земли не будет найден, значит его нет.
Ученики засмеялись, тыча в мальчика пальцами. Ачаду тоже улыбнулся, жестом позволяя Хепсу сесть.
– А ведь в словах Хепсу звучит истина, – сказал он, дождавшись тишины. – Действительно, лишь двигаясь прямолинейно и бесконечно, можно доказать бесконечность земли. А разве такое возможно? Разве кто-нибудь мог проделать такое? Почему же все утверждают, как о само собой разумеющемся, о бесконечности земли? Ведь куда разумней выглядит утверждение, что земля имеет край! Да, она очень большая. Может быть, большая настолько, что человеческой жизни не хватит, чтобы дойти до ее края. А может быть, ее край находится за теми горами, – Учитель показал на туманные вершины, виднеющиеся за окном. – Ведь даже за них почти никто из живущих в нашем селении не заглядывал! Как можно рассуждать о какой-то бесконечности? – Ачаду постоял в задумчивости и продолжил: – Я представляю картину мира так: существует бездонное и безбрежное озеро… Ведь вы согласились, что бесконечную воду еще как-то можно если не представить, то осознать? Над озером раскинулось бесконечное небо… Наверное, никто не станет отрицать, что оно и впрямь бесконечно, ведь в нем ничего нет, кроме вечного света. Оно всегда одинаково глубоко и ярко, и в бессонницу, и во время сна. Никогда на людской памяти не случалось такого, чтобы небо предстало в виде чего-то материально осязаемого или чтобы оно потемнело, изменило цвет… Так вот, слушайте внимательно мое измышление! В бесконечном озере под бесконечным небом лежит земля. Может быть, она круглая, может – имеет бесформенные края, но она конечна. Она лежит в бесконечном озере подобно острову или плывет по нему, словно лодка в озере обычном. А в этой лодке сидят рыбаки – мы с вами.
Ученики снова зашумели, стали крутиться, обмениваясь мнениями. Но это был уже не возмущенный шум, теперь дети смотрели на Учителя не с сожалением и испугом, а восхищенно. И взглядов от его глаз они больше не отводили. Он объяснил им то, о чем никто из них раньше не мог и помыслить, и объяснил так, что они смогли себе это представить.

А на следующий день занятий не было. Старейшина селения, узнав об измышлении Ачаду, лишил его права быть Учителем. Мало того, неожиданное возмущение жителей, подогретое гневными проповедями старейшины, привело к тому, что хижину Ачаду по-звериному рычавшие мужчины раскатали по бревнышку, а самого бывшего Учителя едва не растерзали озверевшие подстать мужьям женщины. Лишь старейшина смог тогда остановить расправу…
Все это было так странно! Мирные в общем-то жители, которым, по большому счету, было глубоко наплевать, какая на самом деле земля – и вдруг повели себя словно дикари. Лишь дети не поддались общему психозу и наблюдали за действиями родителей и соседей с настоящим ужасом.
Странно было и то, что старейшине удалось столь легко завести толпу и не менее просто погасить вспыхнувший пожар безумия.
Старейшина вообще был загадкой селения, разгадать которую никто и не пытался. Казалось, он был всегда. Даже самый старый (после него, разумеется) житель помнил этого человека с самого детства. Был старейшина местным жителем или пришел издалека – об этом тоже никто не знал. Даже одет глава селения был иначе, нежели остальные жители. Собственно, одежды как таковой, из-за постоянно теплой погоды, никто и не носил – лишь оборачивали бедра тряпичными повязками. Старейшина же всегда с ног до головы был закутан в большой отрез серой ткани…
Но сейчас вниманием всех завладел Ачаду с его безумной теорией. Утихомиренные старейшиной жители разошлись в конце концов по домам и хижинам, а бывший Учитель остался посреди кучи бревен и мусора на месте его прежнего жилища. Жена Ачаду ушла вместе с другими, бросив напоследок на мужа полный презрения взгляд.

…И вот теперь Учитель стоял на площадке новостной башни, гордо задрав к небу белую бороду. Он отставил уже палку, которой стучал до этого по дусосу. Подождал, пока площадь перед башней заполнится людьми, которые, будто стесняясь вчерашней агрессии, разглядев наверху Ачаду, опускали глаза и замолкали. Лишь легкий шепоток пробегал порой по рядам.
Наконец и Ачаду опустил голову. Но не стыдливо потупив глаза, а напротив – с вызовом устремив взгляд на толпу. Он подождал еще немного, словно надеясь, что люди наконец-то поднимут к нему лица. Но этого не случилось, и бывший Учитель крикнул:
– Посмотрите на меня! Что же вы? Вчера вы были смелее!
Но даже прямое обращение к жителям не возымело действия. Тогда Ачаду мотнул бородой и начал говорить, тщательно проговаривая фразы, будто на уроке:
– Пусть я потерял в ваших глазах уважение, но я продолжаю уважать вас. Как людей, как своих земляков, родителей моих учеников… И я не перестал уважать себя. Мало того, я собираюсь вернуть себе и ваше уважение. Я по-прежнему уверен, что мое измышление верно – земля имеет край! – Он поднял руки, останавливая начавшийся было ропот. – Да, у земли есть край, и я докажу вам это! Я отправляюсь к краю земли. Пусть мне для этого придется потратить остаток жизни, но я дойду до этого края! А если не дойду… если не успею дойти, то это еще не значит, что я ошибался. Просто это будет означать, что край земли – очень далеко, и путь к нему занимает больше времени, чем длится моя жизнь. Я хочу, чтобы вы поняли это! И еще я очень хочу, чтобы вы научились думать. Сами. Хоть чуть-чуть.
Учитель поднял с пола площадки большой кожаный тюк, продел руки в широкие лямки, в довесок к тюку забросил за плечи мешок поменьше и уверенно зашагал вниз по ступеням витой каменной лестницы.
У Хепсу вдруг екнуло сердце. Еще не осознавая полностью неожиданно принятого решения, он ринулся к дому, юрким азоргу рассекая людскую толпу.

Глава 2

На гребне холма Хепсу остановился. Посмотрел назад. Холм, на котором он стоял, – один из бесконечной сплошной цепочки подобных, окаймлявших долину, – был невысок и почти лыс, лишь жалкие клочки бурой спутанной травы редкими островками покрывали его голую вершину. Зато позади, до самых мутно-синих гор в далеком далеке, откуда два междусонья назад спустились они с Учителем, расплескалось в две стороны бесконечности однотонное зеленое озеро густого пахучего разнотравья с круглыми островами кустарников. Учитель говорил, что за краем земли тоже начинается озеро, настоящее, водяное, но бесконечно глубокое и без второго берега…
Хепсу отвернулся от долины. Туда очень захотелось вернуться, потому что вперед даже смотреть было тошно… Внизу, от подножий холмов, тоже тянулась долина, слитая с серым небом в бесконечность. Такая же серая, как и небо; лишь гораздо темнее его, грязнее, кажущаяся сверху рябой и шероховатой от бесчисленных каменных россыпей, избороздивших ее рвов да извилистых трещин.
Неужели за этой пустыней и находится край земли, то самое бездонное и безбрежное озеро, о котором говорит Учитель, к которому идут они уже сорок бессонниц? Может, Ачаду ошибся в своих измышлениях, и край земли – вот он: уходящая влево и вправо гряда лысых холмов? Что, если эти холмы и ограничивают невообразимо огромный земной круг, в который так истово верит Ачаду, а вместо бездонного озера вокруг земли – рябая серая пустыня?.. Стоит ли сказать об этой догадке Учителю, или же лучше промолчать, чтобы не рассердить его еще больше?
А где же Учитель? Мальчик пробежался взглядом по склону и заметил быстро двигавшуюся фигурку Ачаду уже на самом подножье холма. Хепсу поддернул лямки мешка и ринулся вниз по склону, выбивая серо-бурую пыль из сухой, полумертвой земли.
– Учитель! Ачаду! Подожди!..
Фигурка далеко внизу не замедлила шага. Рискуя оступиться и полететь кубарем, мальчик отдался силе тяготения, стремительно перебирая ногами.

Ачаду все-таки остановился и, не снимая с плеч огромного тюка, а лишь поставив на землю мешок со снедью, присел на плоский камень. Из-под густых черных бровей, нелепых в окружении абсолютно белого нимба густой шевелюры, плавно переходящей снизу в бороду, он с плохо скрываемой тревогой наблюдал за бешеным спуском ученика. Вот Хепсу споткнулся, и сердце Ачаду екнуло… Но мальчику чудом удалось восстановить равновесие, не замедляя бега. Да и замедлить его было бы уже невозможно до самого низу, любая попытка остановиться привела бы Хепсу к падению.
Но все обошлось. Запыхавшийся, с дрожащими от напряжения и страха коленями, мальчик подошел к Учителю, на угрюмом лице которого не осталось уже и тени недавней тревоги.
– Если бы ты сейчас разбился, я не задержался бы и на пару вдохов, – все же выдавил Ачаду.
Хепсу опустил голову. Учителя это разозлило.
– Что ты молчишь?! Ты ведешь себя безрассудно! Зачем ты увязался за мной?! – Последний вопрос Ачаду задавал ученику сотню уже, наверное, раз за все сорок бессонниц пути.
– Ничего… – невпопад ответил мальчик. – Ты иди, я пойду следом и не стану тебе мешать. – Хепсу тоже повторил эту фразу за время пути далеко не в первый раз.
– Возвращайся, – сердито, но уже без злости сказал Ачаду. – Это твой последний шанс добраться до дому. Дорогу ты помнишь, еду легко сможешь добыть и в долине, и в горах, тем более – в лесу. Воду там тоже легко найти. А здесь, – Учитель ткнул пальцем в серую пыль под ногами, – еды, а тем более воды, нету наверняка! Твоих запасов не хватит и на пару бессонниц. Розалики протухнут уже после первого сна, так что придется съесть их сегодня. На завтра тебе останутся только одни корешки…
– Их много! – тряхнул мешком Хепсу.
– Без воды ты их много не съешь, а вода у тебя тоже завтра закончится, если не выпьешь всю сегодня.
Ачаду будто нарочно говорил «у тебя», «твои запасы», словно подчеркивая этим, что своими запасами воды и еды делиться с мальчиком не намерен. Он будто бы повторял ему в очередной раз: «Дойти до края земли – моя единственная мечта, и я сделаю все, чтобы увидеть воды бездонного озера, для чего не поступлюсь ничем, даже самой своей жизнью, а уж тем более твоей, хоть ты и не возрасту упрям».
– Я пойду за тобой, – повторил мальчик, не осмелившись посмотреть в глаза Учителю. – Буду идти, сколько смогу. А если умру… Пусть! Никто не заплачет.
Ачаду скрипнул зубами. Отец Хепсу погиб на охоте, когда мальчик был еще несмышленышем, мать умерла три сотни междусоний назад. Плакать по нему и впрямь было некому. Как и по самому Ачаду. Жена бросила его, когда началась травля… Он потерял уважение жителей родного селения, его лишили права быть Учителем. За что? Всего лишь за измышления, за идеи, неожиданно пришедшие в голову и не пожелавшие из нее уходить. Ну, и за то, конечно, что он делился этими идеями с учениками…
Теперь он просто обязан был доказать, что говорил правду! Доказать всем, а в первую очередь – себе. Доказать или умереть. Другого выхода не было.
Если земля не бесконечна, если она имеет край, как вещал он ученикам, – то он дойдет до этого края. Или умрет. Вот и все. Очень просто. Было бы просто, если б не Хепсу! Парень поверил ему сразу и даже после отлучения Ачаду от преподавания не оставил своего Учителя. Это было приятно, от этого – слезный ком в горле, но… Эх, надо было уйти тихо, во время сна! Зачем было становиться в позу, кричать с новостной башни на все селение о походе за истиной? Хотел таким образом хоть частично смыть позор унижения? А получил обузу, ответственность за чужую жизнь… И почему он не прогнал мальчишку сразу? Надо было поступиться дурацкими принципами: накричать – грубо, непотребно, злобно, даже ударить!.. Пусть бы последний ученик разочаровался в Учителе, зато остался бы жив!
Ачаду поймал себя на том, что непроизвольно поглаживает маленький круглый камешек, висевший на груди на тонком кожаном ремешке. Прозрачный как вода камень, оправленный желтым металлом, неожиданно дал ему старейшина перед самым уходом Ачаду из селения. Протянул подарок спустившемуся с новостной башни Учителю: «Возьми, он поможет тебе в пути. Повесь на шею и никогда не снимай!» Странно. Ведь старейшина являлся зачинщиком травли против Ачаду… Может, его затерзала совесть? Вряд ли. И все же Учитель не отказался от подарка. Молча взял и повесил на шею. Теперь он и сам удивлялся, почему поступил именно так.

Для сна путники сделали остановку, когда гряда холмов превратилась в тонкую цепочку подернутых дымкой бусинок. Эта цепочка вытянулась поперек всей видимой бесконечности – из тумана в туман. Правда, Ачаду верил, что там, по обе стороны далекого тумана, бесконечность все же имеет границы. Хотя нет, бесконечность не может иметь границ, она продолжается дальше, в безбрежном озере, но границы есть у земли. У этой земли…
Хорошо, что Ачаду не осмелился поделиться ни с кем еще одним измышлением. На это он все же не сумел решиться… Данное измышление повергало в трепет даже его самого; неизвестно, что бы с ним стало, поделись он этим с учениками!..
Когда к нему впервые пришла эта идея, Ачаду чуть было сам не поверил в собственное безумие! Но потом, размышляя еще и еще, идея, хоть и казавшаяся все еще нелепой, уже не так пугала его. Но он все равно запретил себе оглашать это измышление. Сейчас же, растянувшись на тонкой подстилке, сквозь ткань которой острые камешки досаждали телу и мешали заснуть, Ачаду вновь поднял запретную идею с самого дна сознания и стал в который раз прокручивать ее в голове.
Идея состояла в следующем. Если земля имеет границы и лежит в бесконечном озере подобно острову, почему бы в этом озере не быть и другим островам? Мало того, в бесконечности их и должно быть бесконечное количество! А раз так, то почему бы на этих островах не жить другим людям? Или даже не людям в полном смысле этого слова, но существам, обладающим разумом? Напротив, было бы удивительно, если бы земля оказалась единственным островком в бесконечности… У бесконечности не может быть исключений!
Хуже получалось с другим измышлением. Почему его теория хорошо ложится на плоскость, но никак не согласуется с объемом? Ведь он допускает наличие бесконечных земель только в двух измерениях! Но, по его же теории, бесконечное озеро в то же время и бездонное, то есть бесконечность простирается и вниз. То же можно смело утверждать и о небе. Но это-то как раз и становится главным противоречием, не позволяющем бесконечным землям находиться также внизу и вверху… Ведь если озеро бесконечно продолжается вниз, там не может начинаться другое небо над другим озером, равно как и в бесконечном небе сверху не может по определению найтись места иному озеру под иным небом! Ачаду невольно стал всматриваться в бесконечно высокое светло-серое небо, словно выискивая в нем новое бесконечное озеро под еще одним бесконечным небом над очередным бесконечным озером…
Закружив себе голову вложенными друг в друга бесконечностями, Ачаду не заметил, как заснул.

Всю вторую бессонницу искатели края земли прошагали молча. Теперь уже и холмы утонули в дымке. Вокруг была все та же каменистая пустыня. Теперь Хепсу был почти уверен, что Учитель ошибся, и как раз именно эта пустыня, а не какое-то озеро, и является бесконечной, а уже на ней и лежит конечная, окруженная цепью холмов земля. Но сказать о своей догадке Учителю он так и не решился.
Последние, уже начинающие попахивать тушки розаликов они доели в первую половину бессонницы – хранить их дальше становилось бессмысленным и даже опасным, ведь даже костра в этом царстве камней и пыли развести было не на чем, а отравиться тухлыми сырыми розаликами было раз плюнуть!
Во вторую половину бессонницы, как и предсказывал ранее Ачаду, у Хепсу закончилась вода. Сначала он не подал виду, что расстроился, но утомительное шагание по каменистой пыльной равнине отнюдь не являлось панацеей от жажды. Скорее, напротив. Хепсу хотел пить все сильнее и сильнее. Скоро уже чувство, близкое к панике, посетило его мозг. Хепсу понял, что даже еще одной бессонницы он не протянет без воды! Что делать? Попросить у Ачаду? Нет! Лучше смерть! Да Учитель и сам прикладывается к фляге все реже и реже, бережет последние глотки… Повернуть назад? Но до зеленой долины две бессонницы пути! Он точно не пройдет их, лишь покажет Учителю свою слабость, но все равно погибнет. Смерть – и так, и так. Но лучше уж умереть достойно!
К счастью, Учитель наконец остановился и объявил время сна. Во сне хоть не хочется пить…
Хепсу заснул сразу, упав на землю даже без подстилки. Во сне он увидел бесконечное озеро и стал жадно пить из него, встав на четвереньки.

Проснулся мальчик оттого, что рот его наполнился влагой. Хепсу машинально сглотнул. Теплая вода показалась ему вкуснейшим из напитков, которые он пробовал ранее. Хепсу открыл глаза. Над собой он увидел светлый нимб волос Учителя. Тот, заметив, что мальчик проснулся, убрал в мешок флягу и, как показалось Хепсу, смутился.
– Ты сильно стонал во сне, – сказал Ачаду, – просил пить… Сможешь подняться?
Хепсу прислушался к своему телу. Ничего не болело, но даже пошевелить рукой оказалось трудно. Организм протестовал от одной мысли, что нужно подниматься и куда-то идти.
– Мы спали так мало, – с мольбой посмотрел на Учителя мальчик. – Можно, я посплю еще немного?
Ачаду покачал головой:
– Ты спал очень долго. Я боялся, что ты уже не проснешься. Надо вставать и идти. Если ты не сможешь… мне придется идти одному.
Хепсу зажмурился, словно ожидая боли, и подтянул к животу колени. Перевалился на бок, с большим трудом встал на четвереньки. Сделав несколько глубоких вдохов, со стоном выпрямился, все еще стоя на коленях. Ачаду молча протянул руку. Хепсу ухватился за нее обеими ладонями, и Учитель поднял мальчика на ноги. Того немилосердно шатало. Камни кружились перед глазами и плыли по серой пыли, подобно рыбацким лодкам из выделанных шкур по озерной глади.
– Сможешь идти? – нахмурил черные брови Учитель.
– Смогу… – прошептал Хепсу. Но Ачаду, посмотрев на мальчика, нахмурился еще больше. Не вынимая руки из ладоней ученика, свободной рукой он полез в мешок и снова достал флягу. Встряхнул ее, прислушиваясь. В деревянной емкости, обтянутой кожей, еле слышно булькнуло.
– Здесь один глоток, – протянул флягу Учитель. – Пей и пошли. Или оставайся. Но тогда ты умрешь.
– Если пойду, я тоже умру, – отвел глаза от фляги Хепсу.
– Наверно, да. Но у тебя будет шанс дойти до озера и напиться.
– Нет никакого озера! – наконец осмелился мальчик озвучить свое измышление. – Вместо озера – эта пустыня! Она бесконечна… Нам никуда не дойти.
Хепсу ожидал, что Учитель рассердится. Но тот лишь усмехнулся.
– Оглянись назад. – Мальчик послушно повернул голову. – Теперь посмотри вперед. Внимательно. Видишь какую-нибудь разницу?
И Хепсу увидел разницу. Позади пустыня еле заметно, очень полого, но все же вздымалась к высокому небу, истаивая в далекой туманной дымке. Впереди так же полого равнина клонилась вниз.
Хепсу так и сказал Учителю.
– Если бы пустыня была бесконечной, – ответил на это Ачаду, – она оставалась бы ровной. А так – она понижается к озеру.
Мальчику объяснение Учителя не показалось очевидным, но он промолчал. Его порадовало уже то, что идти придется вниз – это облегчит путь. Хотя, прошлую бессонницу они, выходит, тоже постепенно спускались, но натруженные ноги этого совсем не заметили.
– Пей! – повторил Ачаду, тряхнув жалко булькнувшей флягой. – И пошли.
Хепсу сам не заметил, как руки его, выпустив наконец ладонь Учителя, вцепились в обтянутую кожей деревяшку и поднесли горлышко к губам. Тонкая струйка смочила шершавый язык, скользнула по пищеводу и словно испарилась, не достигнув, казалось, желудка. И все-таки этот глоток оказал свое целебное действие: камни перестали качаться, в тело неохотно вернулись некоторые силы. Мальчик поискал глазами мешок.
– Он у меня, – заметил беспокойство ученика Ачаду. – В нем почти пусто, и я положил его в свой. Пошли!
– А дусос?! Ты не выбросил дусос?
– Трубки, воткнутые в деревяшку? Зачем они тебе?.. – Учитель пожал плечами, но мальчик, сжав губы, молчал. – Впрочем, они не тяжелые. На месте твой дусос. Идем!

Чем дальше шел этой бессонницей Хепсу, тем идти становилось, на удивление, легче. Вроде бы и наклон исчез, пустыня вновь стала ровной, зато сильно поредели камни и не мешали более шагать. Да и под ногами была уже не серая пыль на жесткой почве, а мягкий неглубокий песок желто-серого оттенка.
И все же мальчик стал отставать от Учителя. Как ни старался он прибавить шагу, фигура Ачаду впереди, чуть согнутая под тяжестью объемного тюка, становилась все меньше и меньше. Хепсу стало вдруг очень страшно, что он останется один среди песка и редких камней под бесконечно высоким небом. Собравшись с силами, он побежал. Но не успел сделать и нескольких шагов, как, сильно оттолкнувшись, почувствовал, что нога, потеряв опору, заскользила назад. Мальчик неуклюже рухнул лицом в песок, не успев вытянуть руки. Он тут же вскочил и недоуменно посмотрел на черный мазок, оставленный подошвой на песке. Сел на корточки, провел по черной полосе ладонью. Рука не почувствовала ни тепла, ни холода, под ладонью было так гладко, словно он провел ею по затвердевшему воздуху. Хепсу двумя руками раздвинул песок, сделав странную полосу шире. Ему показалось вдруг, что в невероятно глубокой черноте что-то есть. Почувствовав, как неприятный холодок пробежал вдоль хребта и встопорщил волосы на затылке, мальчик, тем не менее, словно завороженный, опустился на колени, а потом и вовсе лег, склонив лицо к тревожно манящей черноте. И он неожиданно понял, что под ним пустота! Жуткая пустота… по-настоящему бесконечная… бесконечней, чем небо! Но в далекой-далекой глубине он увидел множество маленьких ярких точек, даже не точек – пылинок, будто просыпал кто-то в глубокий черный омут светящуюся муку.
Очарованный увиденным, Хепсу забыл обо всем и даже взвизгнул, когда на его плечо опустилась ладонь Учителя.
– Я вернулся к тебе в последний раз, – грустно сказал Ачаду. – Ты не можешь идти. Я не могу тебя нести…
– Да нет же, Учитель! – вскочил на ноги мальчик. – Я могу идти. Но ты посмотри, что там!
Ачаду недоверчиво склонился над черной проплешиной в песке. Затем так же, как до этого Хепсу, опустился на колени, а потом и лег, приблизив лицо к удивительно гладкой поверхности, скрывающей под собой неведомое чудо. Так он лежал, не шелохнувшись, очень долго. Наконец поднял голову, покрутил ею, словно приходя в себя. Сел.
– Не понимаю… – выдавил он севшим голосом.
– Может быть, это… озеро? – прошептал Хепсу.
– Что? – встрепенулся Ачаду, будто проснувшись.
– Озеро… То, куда мы идем.
– Под нами? Почему? А где вода? – Казалось, растерянный Учитель сам превратился в ученика.
– Не знаю, – пожал плечами мальчик. – Это же необычное озеро. Бездонное и безбрежное…
– Да-да, ты прав! – вскочил на ноги Ачаду. – Это может быть только оно! Мы дошли! Мы уже идем по нему! Только вода в нем твердая, поэтому на ней держится песок. Но ты заметил, что наклона больше нет?
Хепсу кивнул.
– И слой песка уже очень тонкий, – возбужденно продолжил Учитель. – Скоро он совсем кончится, и мы увидим, что земля имеет край!
Мальчик вдруг погрустнел и опустил голову:
– Но если вода в озере твердая, мы не сможем напиться…
– Погоди, надо идти, пока не кончится песок! Может быть, дальше начнется обычная вода. Но даже если и нет… Главное дойти! Ведь мы же стремились именно к этому?
Хепсу кивнул. Из глаза выкатилась слезинка, и он еще ниже опустил голову.

Глава 3

Вот оно – безбрежное озеро! Путники стояли на маленьком песчаном холмике, последнем островке песчаной равнины. Позади них равнина уже не была однотонной и равномерно песчаной – тут и там ее поверхность разрывали черные кляксы, как совсем небольшие, так и огромные, размером с маленькие озерца. Но здесь песок заканчивался, впереди зияла бескрайняя чернота. Казалось, что Ачаду и Хепсу стоят на краю бездонной пропасти, в глубине которой застыла сияющая взвесь.
– Мы дошли… – зачарованно выдохнул Хепсу.
Ачаду только кивнул, восторг, заполнивший душу и сердце, лишил его на время речи.
Хепсу осторожно, как пробуют воду купальщики, коснулся пальцами ноги черной поверхности. Нога наткнулась на твердую, гладкую преграду, такую же гладкую, не теплую и не холодную, как и там, где он поскользнулся. Мальчик собрался с духом и шагнул вперед. И… сразу упал. Он отчаянно забарахтался, пытаясь подняться, но ничего у него не вышло. На черной поверхности, казалось, полностью отсутствовала сила трения. Собственно, так оно и было.
Хепсу испуганно заскулил. Этот звук вывел наконец Учителя из состояния восторженной отреченности. Он ринулся было вперед, на помощь ученику, занес уже ногу над пыльной внутри глубиной, но крик Хепсу заставил его остановиться.
– Нет!!! Учитель, нет! Ты тоже не сможешь!..
Лишь тогда к Ачаду полностью вернулся разум. Он сбросил с плеч тяжелый тюк, развязал его и вынул плоскую деревянную палку, сужающуюся с одного конца. Хепсу, перестав бессмысленно барахтаться, с надеждой и тревогой следил за действиями Учителя.
«Так это же весло! – дошло до мальчика предназначение длинной широкой деревяшки. – Значит, в этом тюке Ачаду тащил лодку?..»
Учитель протянул весло Хепсу. Тот ухватился за его широкий конец. Ачаду потянул. И с ужасом почувствовал, как песок под ногами стал осыпаться, разъезжаться, – еще мгновение, и Ачаду оказался бы рядом с учеником на сверхскользкой черноте. К счастью, начав уже скользить одной ногой, Учитель упал на спину. Движение прекратилось. Весло осталось в руках мальчика.
Осторожно, стараясь не делать резких движений, Ачаду перевернулся на живот и отполз чуть дальше, где слой песка был достаточно толстым. Только тогда он поднялся на ноги и посмотрел на ученика. Тот судорожно сжимал обеими руками весло, словно оно было единственным и последним, что связывало его с землей.
Ачаду задумался. Он не допускал мысли, что не сможет вытащить ученика. Глупость какая, ведь вот он, совсем рядом – не тонет, не вязнет, ничего с ним плохого не происходит… Кроме того, что не может ни встать, ни ползти.
Отсюда, где стоял сейчас Ачаду, он, пожалуй, легко смог бы вытащить мальчика, не рискуя, что песок под ногами осыплется. Но длины весла для этого не хватит. Вот если связать оба весла… Только чем?

Постоянная температура земли, абсолютно комфортная для людей, не создавала нужды в одежде. Здесь никогда не было ночи, не было смены времен года… Как и все прочие, Ачаду и Хепсу носили лишь тряпичные повязки на бедрах. Даже обуви они не знали – толстая грубая кожа подошв хорошо предохраняла ступни.
Как раз о набедренной повязке и подумал Учитель, ею прекрасно можно было связать весла. Стесняться тут все равно некого.
– Кидай весло! – крикнул он мальчику.
Хепсу размахнулся и отбросил весло Учителю. Оно упало в двух шагах от Ачаду. Тот, не решаясь сделать эти опасные шаги, опустился на колени и сумел дотянуться до весла. Обрадованный этим маленьким достижением, он не сразу обратил внимание на испуганные возгласы ученика. Впрочем, тот даже не кричал, а тихонько повизгивал – скорее не испуганно, а удивленно.
Когда Ачаду снова поднялся на ноги и обратил наконец на эти звуки внимание, он только изумленно ахнул – мальчик скользил над черной пропастью прочь от берега.
Ачаду упал на колени и с остервенением вцепился в волосы.
– Я безмозглое животное! Не зря меня лишили права быть Учителем! Как я мог не подумать?! Действие равно противодействию – ведь я сам учил этому детей!.. Здесь же нету трения, Хепсу никогда не остановится!
Мальчика и впрямь уносило все дальше и дальше, хотя скорость его движения была и не очень большой.
Ачаду вновь вскочил на ноги. Решение пришло в голову быстро. Надо только надуть скорее лодку! Правда, весла тут будут бесполезны, но надо лишь использовать тот же закон, что унес Хепсу. Для этого вполне подойдут камни! Много камней.
Ачаду бросился в пустыню. К сожалению, здесь, на самом краю земли, камней не было, всюду желтел один лишь песок с бездонными черными проплешинами. Пришлось уйти довольно далеко, пока Ачаду смог набрать два мешка – свой и Хепсу – камнями, безжалостно высыпав остатки корений, все равно бесполезных без воды.
Вернувшись назад, он развернул сшитую из тонких, но прочных шкур лодку, принялся надувать ее, поглядывая постоянно на превратившегося уже в маленькое светлое пятнышко Хепсу.
Надуть большую лодку оказалось делом небыстрым и вовсе нелегким. К тому же ужасно хотелось пить. Почти до обморока.
«А зачем я делаю это? – мелькнула вдруг очень здравая мысль. – Даже если я доберусь до Хепсу, втащу его в лодку, даже если мы вернемся к берегу, что это даст? Ведь все равно нам не дойти до зеленой долины, где есть вода и пища. Все равно мы погибнем, не в эту бессонницу, так в следующую…»
И все-таки Ачаду продолжал надувать лодку. Голова кружилась, в глазах вспыхивали огоньки. А он все дул и дул. Когда лодка была готова для спуска на «воду», Ачаду на какое-то время отключился. Когда же пришел в себя и посмотрел в черную даль, никак не думал, что увидит Хепсу. На удивление, он нашел светлое пятнышко сразу. Учителю показалось даже, что оно стало больше, словно Хепсу перестал удаляться, а, напротив, двигался к земле. Но этого быть не могло, поэтому Ачаду списал все на усталость и жажду. Да и сравнить размер пятнышка, бывшего мальчиком, на однородной черноте было все равно не с чем.
Ачаду погрузил мешки с камнями в лодку и, осторожно толкая надувное судно перед собой, на четвереньках двинулся к черному «озеру». Когда треть лодочного днища опустилась на черную гладь, Учитель медленно, боясь невзначай толкнуть и выпустить лодку, перевалился через ее невысокий, вздутый толстой колбаской борт, сел. Подняться на ноги он опасался, и, наверное, не зря. Поднял одно из весел, которые положил-таки в лодку на всякий случай, и сильно оттолкнулся им от песка. Тот зашуршал под днищем, лодка подалась сначала с некоторым усилием, но, оказавшись полностью в черноте, резво заскользила в даль от берега.
Теперь Ачаду боялся лишь одного: проскочить мимо Хепсу. Но для этого-то он и набрал побольше камней различного веса. Оставалось надеяться, что их хватит для маневров.

Мальчика Учитель не выпускал из виду. Израсходовав всего два небольших камня, с силой отброшенных в сторону, противоположную цели, Ачаду удалось направить лодку прямо на Хепсу. Теперь, чтобы затормозить, нужно было стать очень аккуратным и точным – ведь кидать камни требовалось в сторону мальчика и, чтобы не попасть в него, их следовало непременно через него перекинуть. Поэтому Ачаду выждал, пока расстояние между лодкой и Хепсу не сократилось настолько, чтобы быть уверенным в собственных силах.
Первый брошенный камень едва не задел мальчика, зато скорость лодки заметно снизилась. Вторым Учитель выбрал совсем небольшой камень, зато швырнул его с большей силой. Надувное суденышко почти остановилось. Ачаду стал ждать, пока оно не приблизится вплотную к Хепсу.
Вглядываясь в неподвижное тело мальчика, Учитель почувствовал сильную тревогу: ему показалось, что Хепсу мертв. На самом деле измученный страхом и жаждой, мальчишка спал. Но, когда лодка ткнулась в него упругим боком, он сразу раскрыл глаза – круглые и невероятно огромные от нахлынувшего ужаса. Увидев над собой белую бороду Учителя, Хепсу радостно закричал.
Ачаду хотел было подать мальчику весло, но понял, что парень сильно ослаб и вряд ли его удержит. Тогда он осторожно перегнулся за борт, одной рукой вцепился в веревку, закрепленную вдоль бортов лодки, второй подцепил Хепсу за набедренную повязку. Силы Ачаду тоже были на исходе, но ему удалось все же приподнять мальчишку и перевалить через борт.
По щекам Хепсу текли слезы. Испуг, отчаяние, сменившиеся надеждой, а теперь и спасением, нашли наконец выход в громких рыданиях.
– Ну, ну… – пробормотал Ачаду. – Не трать попусту влагу. Все позади… – И сам тут же подумал: «А что позади? Да, мы сможем вернуться к земле, камней для этого хватит, а что дальше? Смерть все равно нас догонит, даже если мы поплывем прочь от земли». Словно проверяя смысл этой идеи, он посмотрел в черную даль. Гладкое полотно безводного, бездонного и безбрежного «озера» далеко-далеко скрывалось в туманной дымке. Учитель, разумеется, знал, что эффект дымки дает обыкновенный воздух, делавшийся видимым на протяжении огромного расстояния.
«Интересно, – подумал Ачаду, – если бы воздуха не было, смогли бы мы увидеть другие земли? Ведь черное «озеро», на котором лежит наша земля и обязательно должны лежать иные земли, абсолютно плоское… Подожди, – оборвал свои измышления Учитель. – А кто тебе сказал, что оно обязательно плоское? А что если не имеющая трения чернота – это поверхность… сферы?»
Несмотря на обезвоженность организма, лоб Ачаду покрылся испариной. Новая идея озарила его. Ну конечно же, это сфера! Мы живем на огромной-огромной сфере – огромной настолько, что кривизны ее поверхности просто не замечаем! И внутри этой сферы, – Ачаду посмотрел вниз, на светящуюся пыль, – находятся иные сферы, меньшие по размеру, но тоже огромные, которые и видятся отсюда точками! Внутри этих сфер есть свои, еще меньшие, и так почти до бесконечности, до самой маленькой составляющей вещества, а может, и еще глубже, ведь что такое бесконечность – неведомо никому!
Учитель поднял глаза к небу. Новое измышление нашло продолжение и в таком измерении: ведь если внутри этой сферы есть другие, то и данная сфера, вместе с другими подобными, может входить в сферу, намного большую, та, в свою очередь, еще в более огромную – и вот тут-то бесконечность и впрямь не имела границ…
Загадка о верхе и низе, мучившая Учителя перед позапрошлым сном, нашла красивое решение, которое объясняло все. Ачаду был почти уверен в правильности новой теории, которая не отметала, между прочим, его измышления о многочисленных землях на поверхности… теперь уже не плоскости, а сферы. А поскольку сфер оказалось бесчисленное множество, то и новых земель – во столько же раз больше!
Учитель рассмеялся, попробовав умножить огромное количество на бесконечное множество. Хепсу, уже переставший плакать, поднял на него удивленные глаза. Ачаду потрепал мальчика за плечо.
– Мы умрем? – спросил вдруг Хепсу. Это были его первые слова после спасения.
– Думаю, да, – не стал обманывать ученика Учитель. – Но мы можем совершить последнее путешествие, самое удивительное в нашей жизни!.. Мы уже находимся с тобой за краем земли. Как ты смотришь на то, чтобы отправиться еще дальше?
– Ничего не получится, – покачал головой мальчик. – Земля вернет нас к себе.
– Что ты говоришь? – насупил черные, как гладь «озера», брови Учитель. – Каким образом?
– Не знаю… Но когда я скользил от берега, то думал сначала тоже, что буду скользить так вечно. А потом увидел, что земля перестала отдаляться. Я уже стал засыпать, но мне показалось, что берег снова стал ближе…
Ачаду вспомнил, что и ему, когда он садился в лодку, показалось, будто мальчик стал ближе к берегу. И вновь пришедшая на ум догадка заставила Учителя охнуть от стыда. Да как же так, ведь он знал, он не раз объяснял это ученикам! Тела притягиваются друг к другу! И чем больше масса тела, тем сила притяжения больше. Какова же масса земли? Огромна! Разумеется, она притягивала к себе Хепсу, тем более – сила трения отсутствовала! Притянет она и лодку… Но! Ачаду знал и то, что сила притяжения уменьшается с расстоянием.
– Хепсу, мальчик мой! – дрогнувшим голосом произнес Учитель. – Ты поистине самый лучший, самый талантливый и умный мой ученик. Ты, конечно же, прав. Даже я забыл про это! И все же, если мы будем кидать камни, как только лодка станет замедлять ход, мы можем вырваться из сферы притяжения земли. Так я думаю…
– А если нам не хватит на это камней?
– Тогда наши тела вернутся когда-нибудь к земле.
– А если там, где земля уже ничего не притягивает, не будет не только воды, но и воздуха? – задал ученик совершенно неожиданный для Учителя вопрос.
– Почему?.. – начал было Ачаду, и вновь понял, что потерял былую остроту ума. Ну, конечно же!.. Впрочем, Хепсу тоже нашел нужный ответ:
– Потому что земля притягивает к себе воздух. А там, дальше, воздух притягивает только чернота, но она скользкая, и воздух будет скользить к большим массам – к нашей земле или к другим землям…
– Что?! – встрепенулся Ачаду. – Откуда ты знаешь про другие земли?
Мальчик вдруг вздрогнул и покраснел.
– Я не должен этого никому говорить… – опустил он голову.
– Мы все равно умрем, никто ничего не узнает, – сказал Учитель, хотя никак не мог взять в толк, что имеет в виду Хепсу.
– Ладно, – еле слышно прошептал ученик. – Сейчас, наверное, можно… Ты помнишь моего отца?
– Да, конечно, – кивнул Ачаду. – Он пришел в наше селение издалека, быстро прижился, взял в жены твою мать, очень красивую тогда… А потом он погиб во время охоты. Пропал в лесу. Другие охотники искали его несколько междусоний, но не нашли даже косточек. Ты же знаешь, сколько зверей в наших лесах!..
– Ты знаешь не все. Мне рассказывала мама, будто мой отец говорил, что он – не с этой земли. Он приплыл на большой лодке, стал жить с нами, но очень скучал по дому. Просил маму, чтобы она вместе со мной поплыла с ним на его землю. Но мама не захотела, испугалась, да и не очень верила во все это. Зато она сильно любила моего отца и не могла смотреть, как он тоскует. И отпустила его. Но отец запретил говорить, кто он такой и откуда, и сказал маме: пусть все думают, что он погиб на охоте.
Хепсу замолчал. Ачаду молчал тоже – ошарашенный услышанным. Наконец он разлепил губы:
– Так вот почему ты увязался за мной!..
Хепсу кивнул.
– Да, но я не сказал еще самого главного… Я и сам не верю в это, мама тоже не верила, но все-таки сохранила вот это… – Мальчик сунул руку за набедренную повязку и вынул из ее складок светлый кружок с красным пятнышком посредине.
– Что это такое? – ахнул Учитель, глядя во все глаза, как загадочно светится алый камешек на блестящем диске, лежащем на ладони Хепсу. Ачаду протянул руку, и мальчик передал ему камень в странной оправе. Прикоснувшись к диковине, Учитель свел брови. Что-то она ему неожиданно напомнила… Рука Ачаду легла на грудь. Пальцы нащупали гладкую бусинку. Учитель поднес подарок старейшины к глазам. Перевел взгляд на кругляш Хепсу. Нет, непохоже. У него камень совсем маленький и прозрачный, а этот – пылает огнем. И диск – необычный, блестящий, похож на металл, но на ощупь – теплый и… будто живой. Его камень – это просто украшение, талисман, а вот у мальчика…
– Что это? – повторил он.
– Мама говорила, что отец называл это «ма-як», – мальчик выговорил последнее слово по слогам. – Я не знаю, что это значит. Но отец дал это маме и сказал, если она передумает, пусть нажмет на красный камень, тогда он приплывет за ней. Мама сильно скучала по моему отцу. Но она не верила, что земля имеет край. Она перестала верить и в то, что отец приплыл с другой земли. Мама убедила себя, что он и правда погиб на охоте. Но мне она рассказала все и передала «маяк» перед смертью.
– Значит, другие земли все-таки есть! – Учитель воздел к небу руки. – Значит, я был прав!
– Ты знал об этом?! – настал черед удивляться мальчику.
– Я не знал наверняка. Но это было главное мое измышление. Я не говорил о нем никому! И вот – доказательство…
– Но, может, все это неправда! Даже мама не верила…
– Мы можем проверить…
– Ты думаешь, он приплывет?
Ачаду промолчал. Он не знал. А еще он подумал, что даже если всё правда, то путь от чужой земли может оказаться столь долгим, что они все равно не дождутся отца Хепсу.
Мальчик подумал о том же. И все-таки нажал на красный камень в середине блестящего круга.

Глава 4

Учитель и ученик спали. Возможно, это был уже тот сон, который плавно переходит в состояние, из которого нет пробуждения. Так бы, вероятно, и случилось с Ачаду и Хепсу. На жизнь у них сил все равно не осталось, на спасение не было надежды. Уснуть и не проснуться – это казалось обоим не худшим решением.
Однако в этот раз уйти в вечность им было не суждено. Первым проснулся Хепсу – от монотонного тонкого свиста. Сначала ему показалось, что из лодки выходит воздух, но оторвать голову от упруго-уютного борта он не сумел. Впрочем, мысли в голове еще шевелились, и мальчик подумал, что если бы лодка сдувалась, он бы это почувствовал – той же головой. Мысль эта была совсем посторонней, ненужной, чужой. Хепсу отнюдь не хотелось додумывать ее дальше. Он вновь смежил веки, стараясь не обращать внимания на непонятный свист. Но звук становился все громче, перешел уже в басовитое гудение. «Похоже на мой маленький дусос, – возникла еще одна мысль. – Но кто на нем может играть?»
Заворочался Учитель.
– Что это? – спросил он, прислушавшись. Хепсу не ответил. Сил на это не было, да и ответа он все равно не знал.
Звук стал еще громче. Теперь он больше всего походил на шум горного ручья.
Ачаду, застонав, приподнялся и затуманенным взором стал искать источник звука. И сразу вздрогнул, напрягся, взгляд его моментально прояснился и застыл, устремленный в черную гладкую даль.
Учитель хотел что-то сказать, но горло издало лишь изумленный клекот. Он откашлялся и прохрипел:
– Посмотри…
Хепсу собрался, тоненько заскулил, но все же сумел приподнять голову. И тут же, вскрикнув, уронил ее снова и крепко зажмурился. Из туманного далёка по черной глади «озера» прямо на них мчалось нечто огромное и блестящее. Это можно было принять за лодку, не будь оно столь большим и если бы оно не издавало звук, ставший уже оглушительным ревом.
Мальчик задрожал, сжался на дне лодки в комочек и закрыл голову руками. Учитель же, напротив, застыл от восторженного ужаса, широко распахнув глаза и даже забывая моргать.
Загадочная «лодка», между тем, неожиданно перестала реветь, но через пару мгновений завизжала совсем непереносимо для слуха. И тут же резко сбросила скорость, а потом и вовсе замедлилась настолько, что теперь ее смог бы догнать и пеший путник. Режущий нервы визг наконец-то прекратился.
Хепсу, все еще продолжая дрожать, приоткрыл веки, готовый тут же захлопнуть их снова. Но увиденное так потрясло его, что глаза, напротив, расширились, как до этого у Ачаду. Прямо на лодку наплывала серебристая гора – так, по крайней мере, показалось мальчику со дна надувного суденышка. Склон «горы» выглядел абсолютно гладким и был закругленным, словно у гигантского плода фруктового дерева. Однако больше всего поразило Хепсу не это. Посреди приближавшейся громадины он увидел… два окна! Большие, в половину человеческого роста, со скругленными краями, и не пустые, как в хижинах, а блестевшие, словно глаза; они как раз глаза и напоминали. Но самое странное, и в необъяснимой своей странности ужасное, заключалось в том, что из обоих «глаз» на Хепсу смотрели люди! По человеку на каждое окно. Язык перестал повиноваться мальчику, и он лишь коротко взвизгнул.
Учитель тоже смотрел на окна, вернее – на глядящих оттуда людей. Теперь они были так близко, что можно было без труда разглядеть их лица. И лица эти Ачаду сразу не понравились. Одно было одутловатое, с мешками под щелочками глаз, с резкими складками возле углов рта; другое – почти красивое, правильной овальной формы, с тонким прямым носом, большими блестящими карими глазами и выразительным чувственным ртом. Правда, обладатель второго лица, в отличие от первого, был абсолютно лыс, зато имел аккуратную черную бородку и усики щеточкой. Но самое главное – глаза. Как щелочки первого, так и коричневые опалы второго излучали почти осязаемый холод. Ачаду сразу стало ясно, что от обладателей таких глаз ничего хорошего ждать не стоит.
Между тем гигантская лодка совсем сбавила ход и замерла в паре шагов от суденышка Ачаду и Хепсу. Какое-то время ничего не происходило, только из глаз-окон исчезли наблюдатели. Учитель почти не сомневался, что скоро предстоит увидеть их воочию. И это его совершенно не радовало. Ачаду нахмурился, пожевал губы.
Хепсу посмотрел на Учителя с надеждой:
– Кто-то из них – мой отец?
– Нет. Может, он тоже там, но эти двое… Они мне не нравятся. Если они станут спрашивать, кто дал тебе диск…
– Маяк, – подсказал Хепсу.
– Да, – нервно мотнул головой Ачаду. – Так вот, если станут спрашивать, не говори!
– Почему?
– Не знаю. Но лучше не надо.
– А что ответить?
– М-м… Не знаю… – Учитель поморщился. – Я всегда внушал вам, как нехорошо лгать. Так вот, забудь сейчас о том, что я говорил тогда. Давай скажем, что нашли его здесь, на берегу.
– Хорошо, – кивнул мальчик, но в глазах у него осталось недоумение. А сам Ачаду вспомнил вдруг о подарке старейшины и на всякий случай, сняв его с шеи, спрятал в складках набедренной повязки.

Серебристая «лодка» снова проснулась. Вновь послышался звук, но не свист или рев, а тихое шипение. Точно так же шипят напуганные розалики, когда их пытаются схватить. Но это шипение не казалось испуганным, скорее наоборот – оно будто бы предупреждало об опасности, а то и угрожало.
По гладкому выпуклому боку блестящей громадины пробежала тонкая черная трещина, обрамив собой большой, в два человеческих роста, прямоугольник. Щель быстро росла, а вырезанный ею прямоугольник начал медленно опускаться к надувной лодке.
Хепсу, по-прежнему сидя на дне, отполз к ногам Учителя и прижался к ним. Его снова била крупная дрожь. Ачаду положил ладонь на голову ученика.
– Спокойно, Хепсу! Непонятное всегда кажется страшным, но не всегда им является…
Впрочем, и сам Учитель чувствовал себя неуютно. Но, успокаивая мальчика, он убеждал и себя. Вряд ли он сейчас по-настоящему боялся, но сказать, что страх ему был вовсе неведом, было бы неправдой.
А серебристый прямоугольник все опускался, оставив за собой в боку странной «лодки» хищно распахнутый зев. Такое сравнение пришло в голову Учителя неспроста – он был уверен, что эта разверстая темная дыра предназначена для них с Хепсу.
В то самое мгновение, когда серебряная плита, оказавшаяся с внутренней стороны темно-серой, опустилась в полушаге от лодки, в черном проеме показались две человеческие фигуры. Впрочем, были ли то действительно люди, Ачаду не смог бы сказать наверняка, потому что тела их с ног до головы покрывала такая же серебристо-блестящая, как и корпус гигантского судна, ткань. Даже головы существ оказались закрытыми этой тканью, и только в том месте, где у нормальных людей расположены глаза, сверкало по огромному, в половину лица, кругу.
Существа уверенно направились к лодке Ачаду. Подойдя к краю плиты, одно из них нагнулось, дотянулось до веревки, протянутой вдоль бортов, и подтянуло лодку к себе. Второе ткнуло пальцем на Ачаду, потом на дрожавшего Хепсу, а затем, недвусмысленно, – на черневшую позади себя дыру.
Мальчик еще сильней прижался к ногам Учителя, даже судорожно их обнял. Рука Ачаду, все еще лежавшая на голове Хепсу, погладила волосы ученика.
– Ну-ну, мальчик, – прошептал Учитель. – Пойдем! Не стоит их злить.
Хепсу затрясся пуще прежнего, замотал головой, из глаз его брызнули слезы. Он что-то нечленораздельно провыл. И тогда Ачаду взял мальчика за плечи и крепко его встряхнул.
– Ну же! – крикнул он, нагнувшись к самому уху Хепсу. – Ну! Давай! Приди в себя!
Все было напрасно – мальчик продолжал выть и мотать головой так, что черные длинные космы захлестали по рукам Ачаду.
Фигуры в блестящих одеждах переглянулись. И одна сказала другой скрежечуще-громко:
– Бесполезные. Маложивущие.
Вторая фигура – та, что удерживала за веревку лодку – молча кивнула. А первое существо вновь повернулось к людям и крикнуло:
– Быстро в корабль!
Ачаду, услышав человеческую речь, сразу успокоился, хотя слово «корабль» было ему незнакомо. Впрочем, он догадался: так называется лодка чужаков. Но предаваться дальнейшим измышлениям Учитель не стал, а просто ухватил Хепсу поперек талии и шагнул с ним за борт.
Тот человек, что держал лодку (то, что это все-таки люди, Ачаду уже почти не сомневался), выпустил из рук веревку и пнул надутую шкуру. Лодка быстро заскользила к берегу. Учитель проводил ее тоскующим взглядом – путь домой незнакомцы им отрезали.
Второй – тот, что кричал про «корабль» – толкнул Ачаду в спину и зычно повторил:
– В корабль! Быстро!
Насилу удерживая брыкающегося мальчика, Учитель зашагал в зияющий чернотой проем.

Глава 5

Учитель подозревал, что в загадочном корабле их ждут неведомые испытания и опасности, но он все же не рассчитывал, что они начнутся вот так сразу: стоило прямоугольной плите встать на свое место, как отовсюду – сверху, сбоку и даже снизу – забили тугие струи мерзко пахнущей жидкости. Дыхание сразу перехватило. В голове вспыхнуло: «Вот и все. Нас отравили!» Правда, рядом стояли и чужаки, по которым также хлестала вонючая жидкость, и это, похоже, их вовсе не беспокоило. К тому же, зачем применять столь сложный способ убийства? Достаточно было всего-навсего не трогать их с Хепсу – и они бы умерли сами, скорее всего – еще в эту бессонницу.
Потоки жидкости прекратились. Теперь отовсюду подул ветер. Вообще-то на земле из-за постоянной температуры почти не было ветра – лишь в горах или возле больших водоемов происходило порой слабое движение воздуха. Поэтому Ачаду не сразу понял, что их обдувает воздухом – сначала ему показалось, что это вновь бьют по телу жидкие струи, только на сей раз без запаха. И лишь когда он почувствовал, что кожа и волосы стали быстро высыхать, пришел к верному выводу.
Там, где они сейчас стояли, было довольно тесно и почти темно – лишь неведомо откуда брезжил мертвенно-синий свет. Но стоило прекратиться ветру, как прямо перед Учителем образовался проем – на этот раз возникшая в гладкой стене щель быстро раздалась в стороны, и впереди блеснул яркий свет.
В спину толкнули. Ачаду едва не упал и невольно шагнул навстречу свету. Мальчик на его руках тяжело дышал, но дрожать и вырываться перестал. Похоже, от потрясения его сознание перешло из одной крайности в другую: от паники к полной апатии. Это тревожило Учителя, да и руки его сильно устали.
– Пойдешь сам? – шепнул он на ухо Хепсу.
Тот никак не отреагировал на вопрос. Но Ачаду все-таки осторожно опустил мальчика на ноги. Хепсу пошатнулся, но устоял. Однако сзади их вновь ткнули в спины, и если бы Учитель не придержал мальчика, тот непременно бы упал. Ачаду повернул голову и процедил:
– Прекратите! Он не может идти быстро.
– Замолкни, безмозглый! – раздалось в ответ. Впрочем, нового тычка не последовало.
– Куда идти? – мрачно спросил Учитель.
– Прямо. И пошевеливайтесь!
Обхватив ученика за талию, Ачаду повел его по пустой, ярко освещенной и очень длинной комнате. Откуда льется свет, он так и не понял – нигде не было видно ни единого окна. Стены вокруг отсвечивали тускло-серым и были такими же гладкими, как и все на странном корабле. Пройдя почти половину комнаты, Учитель услышал окрик:
– Стоять!
Оглянувшись, он увидел, как стену вновь разорвала быстро растущая щель.
– Сюда! – мотнул головой один из чужаков. Оба они уже сняли маски, и Ачаду сразу узнал эти лица – одутловатое, с мешками под глазами, и красивое, с тонким носом. Именно эти лица недавно смотрели на них с Хепсу из окон серебряной «лодки».
«Если их только двое, это хорошо», – подумал Учитель, хотя он сейчас не справился бы и с одним, будь тот даже вдвое слабее любого из незнакомцев.
– Быстро! – прикрикнул лысый красавчик. А волосатый не удержался и вновь дал волю рукам, втолкнув сперва Хепсу, а затем и Ачаду в открывшийся проем. Мальчик упал. Учитель бросился поднимать ученика. Сзади раздался смех:
– Бесполезные!.. Погляди, Залг, какие они ничтожества!
– У них маяк, – напомнил тот, кого назвали Залгом. Ачаду скосил взгляд – Залгом оказался лысый.
– Сейчас все узнаем! – Волосатый подскочил к Учителю и рывком поднял его с пола, на котором остался лежать мальчик.
– Погоди, Олрог, – поморщился красавчик. – Пусть очухаются. Нам надо скорей убираться отсюда! Маяк могли услышать не только мы. – Затем он прошил холодным взглядом Ачаду. – Отдай маяк, маложивущий!
Рука Учителя дрогнула, начала было подниматься, чтобы забрать у Хепсу камень, но неожиданная мысль пришла вдруг ему в голову. Он опустил руку к собственной повязке и, достав из ее складок подарок старейшины, отдал его лысому мужчине. Тот покрутил в пальцах камень, передал волосатому.
– Что это, Олрог? На маяк не похоже…
– Ха! – радостно хрюкнул «одутловатый». – Похоже на визор! Таких маленьких я и не видел… – Он продолжал разглядывать камешек, а красавчик Залг нахмурился и двинул Ачаду в плечо:
– Эй, бесполезный! Кого ты хочешь обмануть? Я просил отдать маяк!
– Да они же безмозглые! – совсем развеселился Олрог, продолжая разглядывать то, что назвал «визором». – Для них это все – камешки, украшения!
– Откуда вот только у них устройства долгоживущих? – Залг насупился еще больше и занес руку для нового удара. – Отдавай маяк… другой камень! Ну, ты!..
Учитель понял, что отпираться бесполезно, сопротивляться тем более, поэтому молча нагнулся к Хепсу, вынул из его повязки диск и так же молча протянул Залгу. Тот выхватил маяк из рук Учителя и шагнул в проем, куда уже вышел одутловатый Олрог. Напоследок лысый красавчик обернулся и бросил:
– Мы скоро вернемся. Надеюсь, вы умеете хоть иногда мыслить? Тогда начинайте! Когда мы придем снова, будете отвечать на вопросы.

На месте проема вновь серела стена. Ачаду наконец-то посмотрел вокруг. Они находились в квадратной маленькой – по четыре шага вдоль стен – комнате. Свет в ней был не столь ярок, как там, где они шли до этого, но его оказалось вполне достаточно, чтобы внимательно оглядеться. И вновь Учитель не сумел определить источник этого света. Казалось, светился сам воздух, чего, разумеется, не могло быть.
Вдоль двух противоположных стен тянулись лежанки. Ачаду заглянул под одну из них и не увидел ни ножек, ни подпорок – толстая широкая доска выпирала прямо из стены. Лежанки были такими же серыми, как и пол, и стены, – то есть как все, что успел увидеть на корабле Учитель. Он провел рукой по лежанке, затем по стене. Не дерево и не металл. Твердое, как металл, и теплое, как дерево.
Ачаду вновь склонился к мальчику. Приподнял его, помог сесть на лежанку. Хепсу сразу попытался лечь, но Учитель остановил его:
– Друг мой, сейчас не время спать! Нам надо многое обдумать. Твои измышления очень нужны мне сейчас.
Мальчик, опустив голову, молчал.
– Ну же, ну, Хепсу! – принялся тормошить его Ачаду. – Приди в себя! Возьми себя в руки!
Ученик вяло помотал головой. Говорить он не мог. Или не хотел. И это более всего тревожило сейчас Учителя. Лучше бы Хепсу кричал, плакал – это нормальная реакция детской психики в подобной ситуации. А вот такое молчание, апатия, уход в себя… Этому надо было как-то помешать! Но как?
Ачаду вскочил, зашарил глазами по сторонам, хотя и так знал, что ничего в крохотной серой комнате, кроме них самих, нет. Зато… что-то мягко хлопнуло его по спине. Мешок! Учитель совсем забыл про него; он забросил его за плечи – там, в надувной лодке, перед тем, как подхватить на руки мальчики – совсем бессознательно, по привычке. Но чем он может помочь? Хотя… Нечто твердое упиралось в спину сквозь грубую ткань. Учитель снял мешок, развязал. Ах, вот оно что! Это же игрушка Хепсу! Маленький дусос. Какой с него прок?
И все же Ачаду поднес игрушку к губам, как делал это мальчик, дунул. Дусос издал неприятный жалобный свист. Хепсу вздрогнул и приоткрыл глаза. Учитель дунул сильней. Игрушка засвистела громче, но все так же неприятно. Ачаду непроизвольно поморщился. Зато мальчик наконец-то заговорил:
– Дай мне. Ты не умеешь… – И протянул руку.
Ачаду воспрял духом и отдал Хепсу игрушку. Тот принял ее бережно, провел рукой по трубочкам, будто погладил, а потом медленно поднес ко рту. Он дунул совсем не сильно, но дусос отозвался красивым и очень печальным звуком, пробравшим Ачаду до самого сердца. Трубочки забегали вдоль губ Хепсу, и Учитель невольно заслушался – столь проникновенные звуки полились из невзрачной игрушки. Казалось, что сделанный из сухого дерева дусос ожил, превратился в разумное существо и рассказывал сейчас о своем горе, о страхе, охватившем его, о невозможности вернуться домой…
Что-то пробежало по щеке Ачаду и упало в бороду. Он провел ладонью – вода… Невольно глянул вверх и только тогда понял, что глаза его полны слез. Что за ерунда! Учитель не верил своим ушам и глазам – сушеная деревяшка не могла сделать такого! Или дело тут вовсе не в ней, а в мальчике? Но тогда это совсем необычный мальчик!
Ачаду и раньше выделял Хепсу среди остальных учеников из-за его ума и сообразительности. Но лишь сейчас он понял, что дело тут было не в уме – точнее, не только и не столько в уме, а в чем-то еще, не подвластном сознанию, в чем-то неосязаемом, исходившим из темных, бездонных, как твердое «озеро», глаз мальчика… Хепсу был другим, не таким, как все остальные, не таким даже, как сам Ачаду. Поэтому и понять его до конца вряд ли было возможно.
Мальчик словно подслушал мысли Учителя. Он перестал дуть, убрал дусос от губ и медленно, ритмично покачивая головой, произнес:

– Мы от неба закрыты,
Нас от дома уносит,
Наши губы разбиты,
Если кто-нибудь спросит:
«Что искали за краем?»,
Мы, и сами не зная,
Промолчим, умирая,
Губы не разлепляя…

– Тут ты не во всем прав, мальчик! – обнял ученика Ачаду. – Умирать мы еще погодим! А вот губы разлеплять и впрямь не всегда стоит… Даже если они не разбиты пока.

Глава 6

Олрог и Залг шли по длинному коридору корабля и спорили. Впрочем, даже не столько спорили, сколько привычно перебрасывались вопросами и ответами, почти наверняка заранее зная, что скажет напарник.
– Да не знают эти бесполезные ничего! – ворчал Олрог. – Ну откуда?
– Вот именно, откуда? – фыркал Залг, потирая лысину. – Откуда у них маяк, визор?
– Да мало ли… Нашли!
– Ты находил когда-нибудь маяки такой мощности, да еще столь маленьких размеров?
– Я и больших не находил. А уж таких мелких визоров!.. Слышал, что есть подобные, а видеть не приходилось.
– Вот именно. А ты говоришь: нашли!
– Ну, спросим у них – расскажут, никуда не денутся.
– У меня не денутся, точно! – Залг сжал кулак и погрозил потолку.
– Лучше скажи, куда их денем? К умникам? К воякам?
– Мальчишку к воякам рано… Его бы к умникам.
– А бородатого? Тоже?
Залг поскреб лысину:
– Бородатого могут не взять… Худой, старый…
– Не такой уж он и старый. Тощий просто и заросший. Для маложивущего, конечно, не юнец, но умники его быстро оприходуют, не успеет сам загнуться! – Олрог тоненько захихикал.
– Поодиночке сдавать невыгодно. – Залг продолжал чесать лысину. – Да и пилить – на Тыпо к умникам, потом такой крюк – через Окелад – к Поко!
– Можно через Авонсо…
– Ты что?! – Залг даже остановился. – Давно не сидел в исправе?
– Я там вообще никогда не сидел. – Олрог тоже остановился и шмыгнул носом.
– А я сидел. Больше не хочу!
Напарники вновь двинулись по проходу к раскрывшемуся перед ними в самом носу корабля прямоугольнику входа. Это была кабина управления, ходовая рубка или что-то в этом роде: именно отсюда осуществлялось управление судном. Именно отсюда – из мигающего индикаторами и поблескивающего приборными панелями отсека – смотрели на черное «озеро» два окна-глаза, так поразившие недавно Ачаду и Хепсу.
Залг и Олрог уселись в черные кресла с высокими удобными спинками. Руки лысого красавчика легли на пульт управления.
– Так куда? К умникам?
– А может… к Шагроту, на Бишто?
Залг поморщился:
– Терпеть не могу эту жадную тварь! А уж его ублюдочную команду… Да и что мы с него поимеем?
– Он даст, конечно, меньше, чем дали бы вояки за двоих, но больше, чем дадут умники за одного. Поодиночке нам их сдавать, сам понимаешь, накладно. Нам главное узнать, откуда у них маяк и визор… Тогда мы вообще можем оказаться с таким наваром!..
– Или оказаться в исправе, а то и… – Залг не договорил, но и так было понятно, что он имеет в виду.
– Будем иметь головы на плечах – не пропадем! – на мгновение сжал щелочку глаза Олрог. – Давай к Шагроту, это ближе, быстрей избавимся от безмозглых и займемся настоящим делом.
Пальцы Залга неохотно забегали по клавишам.
– Ну, смотри… Если прогорим…
– Да перестань ты! – Олрог снова повеселел. Довольная улыбка раздвинула обвисшие щеки.

Корабль еле заметно вздрогнул. Шум двигателей не доносился в герметичную кабину, но от мелкой, едва ощутимой вибрации казалось, что стены чуть слышно гудят. Судно быстро набирало скорость, но об этом говорили лишь показания приборов – за окнами, кроме густой черноты внизу и светло-серого неба сверху, не было ни одного ориентира.
– Вперед! – ткнул в окно пальцем Олрог и раззявил рот еще шире.
Залг недовольно помотал головой.
– Брось, не кисни! – хлопнул его по плечу улыбчивый напарник. – Мы выходим в безвоздушное пространство!
И впрямь, туманная пелена, словно повисшая над «озером», постепенно исчезла, и теперь черная гладь казалась не имеющей ни конца, ни края, что навевало некую неосознанную жуть, противный холодок в районе желудка.
Залг, тем не менее, продолжал вглядываться вдаль. Разговаривать ему явно расхотелось.
Олрог решил не навязываться. Чтобы как-то занять себя, он вновь принялся крутить в руках устройства, отобранные у маложивущих.
Последнее, что он успел в своей жизни увидеть и даже начать осознавать – это цвет прозрачного маленького камешка визора, изменившийся вдруг на ярко-алый, почти такой же, как у маяка. А потом камень резко, в доли мгновения раздулся, брызнул красным вокруг себя, разом заполнив помещение рубки, вобрав в лопнувшую красноту обоих напарников вместе с креслами, а потом с оглушительным (хоть глушить уже было некого) треском выбил толстенные стекла окон и выпорхнул наружу с прощальным хлюпом.

Ачаду и Хепсу почувствовали, как дрогнул корабль, как задрожали его пол и стены.
– Это что? – захлопал ресницами мальчик.
– Скорее всего, мы начали движение… Поплыли по озеру на этой большой лодке.
– А почему она трясется? – Хепсу с опаской поднес руку к стене и приложил к ней ладонь.
– Не знаю… Ты помнишь, как громко выла эта лодка, когда плыла к нам? Я думаю, она и сейчас так шумит, только мы не слышим. Зато от шума дрожат стены.
– Зачем же она так шумит?
– Наверное, так шумит то, что заставляет эту лодку… этот корабль двигаться. Помнишь, как мы передвигались по скользкому «озеру» в нашей надувной лодке? Я бросал камни, и лодка двигалась в обратном их полету направлении…
– Ты думаешь, здесь тоже кто-то кидает камни? – недоверчиво распахнул глаза Хепсу. – Какие же это должны быть камни, чтобы сдвинуть такую громадину? И какими силачами должны быть те, кто эти камни кидает! – Мальчик едва заметно, одними уголками губ, улыбнулся: – Эти двое… им такое не под силу!
– Не знаю, ответят ли они, если мы у них об этом спросим… – попытался перейти на шутливый тон Учитель, но корабль вдруг ощутимо тряхнуло, в комнате на пару мгновений стало темно, а потом ее залил тот мертвенно-синий свет, что показался столь неприятным Ачаду в самом начале, когда их обливали вонючей жидкостью.
Наступила полная, почти осязаемая тишина. Даже стены и пол перестали дрожать. Хепсу прижался к Учителю. Теперь опять задрожал он.
– Ч-что это? П-почему т-так?
– Не знаю, – в очередной раз ответил Ачаду. Но теперь и ему стало по-настоящему страшно. Пожалуй, впервые в жизни он не знал, что происходит сейчас с ним, что надо делать в создавшейся ситуации. Но сидеть и недоумевать, когда рядом находится человек, которому еще хуже сейчас, еще страшнее, для которого он является единственной надеждой, опорой, – он тоже не мог.
Учитель встал, подошел к той стене, через проем в которой они попали в комнату, и провел по ней рукой. Пальцы нащупали тоненькую ниточку щели. Ачаду прижал ладони по обе стороны от этой невидимой глазу черты, напрягся, пытаясь развести их в стороны. Бесполезно! Стена даже не дрогнула. Похоже, с этой стороны раскрыть ее было невозможно. Или ее вообще могли открыть только те двое… Вспомнив о хозяевах корабля, Учитель немного успокоился и поспешил успокоить мальчика:
– Не бойся! Помнишь, те люди сказали: «Мы скоро вернемся»? Подождем немного и все узнаем.
– Я н-не хочу, ч-чтобы они возвращались! – помотал головой Хепсу, но дрожь его стала затихать.
– Как же иначе мы узнаем, что случилось? Как выберемся отсюда? Не бойся, они не сделают нам ничего плохого… – Учитель подумал, что вряд ли его слова прозвучали искренне, и добавил: – А если захотят сделать… Что ж, расскажем им все про маяк.
– Но тогда они сделают плохо отцу!
– Ладно, мы скажем им, что маяк оставил в нашем селении незнакомец, который неведомо откуда взялся, а потом неизвестно куда исчез. Собственно, это будет правдой. Договорились?
Мальчик кивнул. Но ему было по-прежнему очень страшно, хоть он уже не дрожал. Спросил, стараясь, чтобы не дрожал и голос:
– Все-таки почему нас тряхнуло, почему стало темно, почему лодка больше не шумит? Может, она уже приплыла на место?
– Давай измышлять вместе, – подхватился Учитель. – Ты помнишь, как плыла к нам эта лодка… Нет, давай называть ее кораблем, как называют ее хозяева. Помнишь, как он к нам плыл? Быстро?
– Да, – неуверенно кивнул Хепсу.
– Очень быстро?
– Очень, – пожал плечами мальчик.
– Хорошо, но все-таки не настолько быстро; ведь с тех пор, как задрожали стены, и до того, как погас свет, прошло очень мало времени. Гораздо меньше, чем когда корабль приближался к нашей лодке. И мы не знаем, как долго он плыл до того, как мы его услышали и увидели. Значит, и сейчас он не мог доплыть до… другой земли быстрее. Ведь так? Иначе мы бы ее видели с берега «озера»!
Хепсу подумал и утвердительно кивнул. А потом радостно вскинул голову:
– Может, он пристал к нашему берегу? Потому и тряхнуло!
– Вполне возможно! – Ачаду запустил пальцы в бороду. – Об этом я почему-то не подумал… Но зачем?
– Они хотят найти того, кто дал мне маяк, а тебе – тот, другой камень… – Мальчик бросил на Учителя вопросительный взгляд. Тот все понял и слегка смутился:
– Мне дал его старейшина. Перед тем, как я пошел искать край земли.
– Старейшина?! – Глаза мальчика округлились и в полумраке стали совсем черными. – Но он же тебя…
– Да, я тоже не понял его поступок… Видимо, у него были какие-то измышления, не ведомые мне. Разве это важно сейчас?
– Конечно! Если эти, – слово «эти» он произнес с брезгливостью, – узнают, они могут сделать плохо старейшине! Что тогда будет с селением?
– Неужели ты думаешь, что если мы и впрямь пристали к нашему берегу, то эти… люди пойдут к нам в селение? Ты помнишь, сколько междусоний мы сюда шли?
– Если они могут делать такие корабли, кто знает, что они могут еще…
– Все-таки твои измышления зашли очень далеко! – затряс бородой Ачаду. – И потом, они никуда не пойдут, пока не поговорят с нами. А они с нами почему-то не говорят. Странно… Прошло уже много времени.
– А может, мы все-таки движемся? – посмотрел на Учителя Хепсу.
– Но… стены не дрожат, – попытался возразить тот.
– Ну и что? Просто перестали «бросать камни». То есть, перестали делать то, что заменяет у них бросание камней.
– Значит, мы перестали… Фу-ты, я совсем потерял разум с этими событиями! – Ачаду звучно шлепнул себя по лбу. – Конечно! Камни не обязательно бросать все время! Достаточно вырваться из пут притяжения земли! А потом корабль будет двигаться с той же скоростью, что он уже развил, – ведь силы трения нет!
– А когда он приблизится к другой земле, – подхватил Хепсу, – он снова начнет «бросать камни», только в другую сторону, чтобы замедлиться и остановиться!
– Это больше похоже на истину! – воодушевился Учитель. – Но почему нас тряхнуло? И почему погас свет?
– А зачем нам свет? – жестко переспросил мальчик. – Они, наверное, подумали, что нам хорошо и так!
– Тоже правдоподобно. Остался толчок. – Ачаду стало уже интересно, что ответит мальчик. Его даже обуяла гордость, какого ученика он сумел воспитать.
Ученик выдал сразу два измышления:
– Может быть так. Когда перестают «бросать камни» – лодку встряхивает. Или это последний «камень» такой тяжелый. – Хепсу впервые на корабле улыбнулся открыто. – А может быть по-другому. Просто мы выскочили из воздуха.
– Из воздуха? – Учитель задумался. – Из воздуха, окружающего землю? Очень, очень похоже! Какой же ты молодец, мой мальчик!
Если бы кто-то смотрел на них со стороны, даже в неверном синем свете было бы видно, как заблестели глаза у обоих.

А корабль между тем действительно продолжал движение почти точно по курсу, который успел ввести в бортовую систему Залг. Импульс, вызванный вырвавшимся из разбитых окон сгустком раскаленного газа, был во много раз слабее ускорения, полученного кораблем от работавших до момента аварии двигателей. Ему удалось лишь чуть-чуть изменить прежний курс. Теперь корабль двигался по инерции, но скорость его была по-прежнему велика. И не было в безбрежно-бездонном мире силы, которая могла бы ее погасить. Пока не было.

Глава 7

Учитель и ученик заснули, устав от долгого обмена измышлениями. Спали нервно, часто просыпаясь от неведомой тревоги и чудившихся звуков. Наконец оба уселись на лежанках. Говорить не было желания. Обоим хотелось есть, а особенно пить. Но Хепсу все же откашлялся и выдал хриплым после сна голосом:

– Вот так и умрем от жажды,
Закрытые в синем свете.
Не скажет никто однажды,
Кто будет за то в ответе…

– Опять «умрем»! – рассердился Ачаду. – Ты красиво умеешь играть словами, но почему всегда так грустно, безнадежно?
– Не всегда, – спокойно ответил мальчик. – Но сейчас-то чему радоваться? Даже в пустыне умирать было веселее – все-таки светлое небо над головой, вокруг простор!.. Хочешь веселое? – Хепсу озорно прищурился:

– Внизу земля, вокруг простор,
Вверху свеченье —
И умереть там не позор,
А развлеченье!

Учитель хотел раздраженно сплюнуть, но слюны в пересохшем рту не оказалось. Поэтому он только махнул рукой:
– Да ну тебя!
Мальчик неожиданно рассмеялся:
– А мне почему-то уже не страшно! Наверное, потому, что эти уже не придут. Даже умирать не страшно, правда. Первый раз было страшно, а теперь я уже как-то привык. Только мне тебя жалко…
– Ладно, все, хватит о смерти! – прихлопнул ладонью по лежанке Ачаду. – Придет – и придет, незачем ее кликать. А с чего ты взял, что эти к нам не придут?
– Так пришли бы уже давно. Что-то у них случилось, я чувствую. Так что нас теперь уже никто не спасет.
– А что ты вообще понимаешь под словом «спасение»? – задал неожиданный вопрос Учитель.
– Как что? Придет кто-нибудь, откроет эту стену, выпустит нас на свободу…
– Кто придет? На какую свободу? – Под бородой Ачаду спряталась усмешка.
– Да все равно кто! Лишь бы не те двое… И отпустили бы нас: идите, куда хотите.
– Хорошо. Пришли, отпустили. Куда ты пойдешь?
Хепсу задумался. Но быстро тряхнул черной гривой:
– А там видно будет! Мы ведь вдвоем с тобой пойдем. Неужели не найдем, где можно жить свободно?
– Но я так и не понял твои измышления насчет свободы… Вернее, вообще их не услышал. Что значит, по-твоему, «жить свободно»?
– Чтобы никто нас не хватал, не запирал нигде!.. Чтобы мы сами могли жить так, как нам хочется.
– А разве так бывает? Разве есть такое место, где можно было бы жить так, как хочется? Чтобы еда сама прыгала в рот? Чтобы все твои желания сами собой исполнялись? Даже между нами могут возникнуть такие отношения, когда мне захочется чего-то одного, а тебе – совсем другого. И оба желания нельзя осуществить вместе. Что тогда? Кто-то из нас двоих должен будет уступить, а значит, следуя твоему измышлению, уже будет несвободен.
– Так что же тогда свобода?
– Не знаю… – Ачаду вновь хмыкнул в бороду. – Что-то я часто стал отвечать так, как не пристало Учителю, ты уж прости… Впрочем, мы сейчас не на уроке. Хотя… Лучшие уроки дает сама жизнь. И особенно хорошие – когда жизнь не течет гладко, а ставит перед человеком проблемы, кажущиеся порой неразрешимыми. Вот как сейчас… Ладно, я попробую ответить тебе. Как я сам это понимаю. Я уже говорил, что нет и быть не может такого понятия как «свобода» в чистом виде, когда ты волен делать все-все-все, что захочешь. Ну не бывает так в этой жизни! Вот я бы, скажем, очень хотел прогуляться по небу, летать над землей быстрой стрелой… Но это невозможно, ведь так? Так что же мне – плакать, страдать, жаловаться всем, что я не могу летать? Пусть меня пожалеют… Вот я и стану тогда несвободным. Я сам себе стану внушать: я не могу то, у меня нет этого… И сам же этим лишу себя свободы. Свободен не тот, кто имеет все, что пожелает, а тот, кто умеет находить радость жизни в любой ситуации. Свобода – это образ жизни, твое отношение к ней, умение управлять своими чувствами и желаниями. И не надо говорить, что твое внутреннее состояние зависит не от тебя самого, а от внешних обстоятельств. Твой внутренний мир потому и твой, что лишь ты сам в нем хозяин! В нем ты – свободен. Конечно, если поймешь это и сам захочешь стать свободным.
Учитель замолчал. Молчал и ученик. Оба сидели, не глядя друг на друга. Наконец мальчик вздохнул и то ли тихо спросил, то ли просто сказал самому себе:
– И вот в этой запертой комнате я свободен?..
Ачаду услышал. И ответил:
– Ты можешь быть в ней свободным. А можешь начать метаться, плакать, кричать… Тебя никто не услышит, кроме меня, никто не поможет, но ты станешь несвободен по-настоящему. Но ты можешь и просто находить маленькие радости в данном положении: ты жив, у тебя ничего не болит, рядом есть человек, с которым интересно – я надеюсь – беседовать. Ты можешь измышлять, мечтать… Можешь, наконец, дуть в свои трубочки или играть словами… Да, ограничений в этой маленькой комнате гораздо больше, чем в большом мире, но они все равно есть везде. Кроме… – Он выжидающе посмотрел на Хепсу. Тот кивнул и закончил:
– …моего внутреннего мира.
Учитель положил руку на плечо мальчика:
– Значит, мы свободны?
Тот хмыкнул, кивнул, но все же добавил:
– Мне было бы гораздо свободней с другой стороны этих стен.

С другой стороны этих прочных металлических стен происходило следующее. Отклонившийся от курса корабль проследовал не прямо к «острову» Бишто, а пошел чуть левее его. Сила притяжения массивной «земли», а чуть позже и ее атмосфера повлияли на судно и сбавили его скорость, а заодно и траекторию движения. Корабль все ближе и ближе сносило к «берегу», пока он не чиркнул днищем по тонкому слою песка. Раз, другой… Скорость заметно снизилась, а сам корабль стал медленно поворачиваться разбитым носом к земле. Чиркнув по широкой песчаной косе, выступавшей далеко в «озеро», судно бешено закрутилось юлой, все еще продолжая довольно быстро скользить по черной глади, пока на пути его движения не лег поросший зеленью мыс. К счастью, склон его, спускающийся к «озеру», был очень пологим, поэтому корабль не разбился в лепешку, а лишь с жестоким скрежетом раздираемой обшивки вломился в гущу кустов и деревьев.

Когда Ачаду и Хепсу почувствовали первый легкий толчок, оба разом крикнули:
– Тормозим!
Непонятно, чего было больше в этом спаренном крике – радости или тревоги.
Второй толчок, последовавший почти сразу за первым, Учитель и ученик встретили молча, лишь переглянулись. Но тут тряхнуло так, что оба полетели с лежанок на пол, а когда закрутило-завертело, прижало вращением к стенкам, – удержаться от криков стало уже невозможно. И радости в них уже точно не слышалось.
А потом – одно лишь вращение, без толчков… Ачаду и Хепсу перестали кричать, но оба замерли, сжались, ожидая новых сюрпризов. И не напрасно. Мощный толчок отбросил обоих к той самой стене, где невидимой линией значился желанный выход, прижал к холодному металлу, отбросил, снова прижал. Корабль заскрежетал и затрясся в конвульсиях. Мальчика и взрослого швыряло уже по всей тесной комнате, словно тряпичных кукол. Если они и кричали, это невозможно было услышать из-за грохота ударов и треска рвущегося металла.
Хепсу потерял сознание. Ачаду был в себе, но с каждым мгновением ждал наступления смерти. И вот – оглушительный треск, в глаза ослепительно полыхнуло и… Нет, он все же не умер. Зато прекратилось движение, а вокруг стало так неестественно тихо, что насчет смерти можно было помыслить еще. Тем более, глаза Учитель непроизвольно зажмурил, а теперь боялся их открыть.
Рядом послышался стон, и Ачаду сразу забыл о страхе собственной смерти. Теперь он боялся за ученика. Открыв глаза, он тут же зажмурился снова – яркий свет продолжал бить в глаза. Теперь Учитель лишь чуть-чуть разлепил веки. Потом еще чуть шире. Что же такое светит? Такое ослепительно-белое?.. Глазам стало легче. Он раскрыл их полностью. И увидел… небо! Одна из стен их бывшей «темницы» раскололась, как ствол высохшего дусоса, образовав широченную щель. Через нее и глядело на Учителя небо, и не такое уж оно было яркое – вполне обычное, светло-серое. А еще виднелись сквозь разрыв зеленые ветви деревьев. И запах!.. Нет, его не было видно, зато он, казалось, заполонил собой все тесное помещение узилища. Почему-то раньше Ачаду никогда не ощущал, что так могут пахнуть деревья. Или это запах свободы? Но при чем тут свобода? Ведь он только что объяснял Хепсу, что такое настоящая свобода.
Хепсу!.. Учитель пришел в себя окончательно, бросился к застонавшему вновь ученику. Тот лежал навзничь возле одной из лежанок. Черные волосы окрасились алым. Ачаду наклонился, осторожно приподнял голову мальчика. Кровь сочилась из затылка, ею же был испачкан край лежанки – видимо, об него-то и пришелся удар головой.
– Больно!.. – простонал Хепсу, не раскрывая глаз.
Ачаду облегченно выдохнул – говорит, это уже хорошо!
– Сейчас, сейчас! – сказал он. – Потерпи… – И осторожно стал ощупывать края раны. Судя по всему, череп был цел. Скорее всего, удар лишь содрал кожу.
В любом случае, рану требовалось перевязать. Но чем? Ачаду вспомнил про мешок. Достал из него мешок Хепсу, пустые фляги, сильно рванул грубую ткань. Та не поддалась. Тогда Учитель подскочил к излому в стене – с острыми рваными краями, – провел по нему натянутой тканью, и она, затрещав, разорвалась. Еще парой взмахов мешком по металлу Ачаду сделал из мешковины подобие ленты и замотал ею голову Хепсу.
Мальчик наконец-то раскрыл глаза. Поморщился – то ли от боли, то ли от непривычно яркого света – и тихо спросил:
– Где мы?
И Учитель, вновь забыв про недавнюю «лекцию», сказал:
– По-моему, мы на свободе.

Глава 8

Ачаду осторожно, боясь пораниться об острые края разрыва, выбрался из корабля. Мальчику он велел пока оставаться внутри. Во-первых, тот был слишком слаб, да и нужно было сначала оглядеться. Кроме того, не мешало бы найти хоть немного воды и чего-нибудь съестного.
Вокруг зеленел лес. Совсем как на земле. «Может, это и есть земля?» – подумал Учитель и подошел к стволу ближайшего дерева. Темно-бурая кора, зеленые листья – все как дома. Но само дерево было ему незнакомо. Впрочем, разве он специалист по деревьям? Да и земля большая, а он дальше, чем в этот последний поход, из селения не выбирался. Два раза был в городе, но это тоже не далеко.
И все же что-то здесь было не так. Может быть, запах? Недаром еще в корабле, после крушения, ему первым в сознание бросился именно запах. Ачаду втянул ноздрями воздух. Пахло и впрямь необычно. Или ему это только почудилось после спертого воздуха корабля?
Учитель поднял голову и нахмурился. Светлое небо показалось ему неоднородным. Он слегка прищурился. И впрямь, небо было в каких-то грязных пятнах! И эти пятна темнели много ниже равномерного небесного свечения. На щеку упала капля. Потом еще одна. И еще, еще… Листья деревьев зашелестели.
Ачаду нахмурился. Подставил под капли ладонь. Она быстро стала мокрой. Тогда он поднес руку к лицу, осторожно понюхал, затем лизнул. Вода! Это была всего лишь вода!
И Учитель вспомнил, как охотники из родного селения, уходившие далеко в горы, рассказывали, что видели иногда, как с неба льется вода… И торговцы из города говорили о чем-то подобном. Только им никто не верил. И вот теперь он наблюдал это сам. Странное явление… Но наверняка ведь имеет под собой объяснимые корни! Надо будет поизмышлять на досуге. Вместе с Хепсу. Гибкий ум мальчика быстро найдет разгадку или хотя бы подтолкнет к ней.
А сейчас падающая с неба вода напомнила Учителю, что ее-то, воду, он и собирался искать. Ачаду открыл было флягу, но быстро понял, что небесными капельками он будет набирать ее не одно междусонье. К тому же, капли стали падать реже, а вскоре перестали вовсе.
Учитель потеребил бороду. Где же искать воду? Идти в лес? Как бы не заблудиться… А что если посмотреть с другой стороны корабля? Кувыркаясь перед остановкой, он наверняка оставил заметный след – можно будет побродить вокруг, не теряя его из виду.
Ачаду повернулся к кораблю и лишь теперь разглядел как следует последствия этой самой «остановки». Длинная туша быстроходной некогда «лодки» походила на ствол огромного блестящего дерева, сильно приплюснутого сверху и снизу, а теперь еще и помятого, согнутого и разломанного в нескольких местах. Из-за кустов и поваленных деревьев не было видно носа корабля, и Учителю стало вдруг очень неуютно – ведь именно там, в носовой части, находились два больших окна-глаза, через которые он впервые разглядел Залга и Олрога. Наверняка они и сейчас там… Может быть, ранены, а может – вполне целехоньки, выбрались наружу и наблюдают за ним сквозь густую листву. Кожа Ачаду покрылась пупырышками, ладони враз стали липкими. Учитель непроизвольно согнулся.
Как бы то ни было, но выяснить, что стало с хозяевами корабля, следовало непременно. Иначе оставлять здесь мальчика, даже ненадолго, было бы очень нежелательно. Все так же согнувшись, прижимаясь к серебристому боку корабля, Ачаду медленно двинулся в сторону носовой части. А когда добрался-таки до завала, невольно ахнул: кусты и ветви сломанных деревьев вовсе не скрывали собой нос – того не было вовсе! Его словно откусил кто-то прожорливый и огромный, оставив впереди корабля овал дыры с зазубренными краями, ведущей в тот самый длинный коридор, по которому Ачаду и Хепсу уже доводилось ходить. Только он был сейчас почти темный, не считая пятен света в местах разлома корпуса.
Учитель погладил белые завитки бороды, нахмурил черные брови. Вроде бы, можно успокоиться – их похитителей нет. И наверное – их уже нет вообще. Но полностью не был в этом уверен. Поэтому в первую очередь решил найти оторванную кабину. Ведь должна она где-то быть, не съел же ее и впрямь некий местный великан!
Ачаду посмотрел туда, откуда прибыл на место последней стоянки корабль. Он не сильно удивился, потому что предполагал уже, что увидит – широкую просеку в лесу, поваленные деревья, вспаханную землю… Вот только части разрушенной «лодки» с глазами-окнами он так и не обнаружил. Что ж, следовало пойти вдоль следа, взрезанного кораблем – тем более, он так и собирался сделать ранее.

Перешагивая через поваленные, изломанные стволы деревьев, оскальзываясь на мокрой траве, Учитель двинулся по широкой новоявленной просеке. На преодоление препятствий уходило слишком много времени и сил, к тому же – в этом месиве покореженной древесины и земли вряд ли можно было отыскать что-либо полезное, а именно воду и пищу, поэтому Ачаду решил продолжить движение по лесу, не отходя слишком далеко от просеки.
Едва стоило зайти под древесные кроны, как удача тут же поманила его пальчиком. Или просто подразнилась – буквально в трех шагах от вспаханной кораблем полосы Учитель наткнулся на пышный невысокий куст, усыпанный желтыми плодами, формой и размерами и впрямь напоминающими пальцы. Они даже состояли из двух-трех сочлененных сегментов, словно фаланги.
Сначала Ачаду при виде этих пальцеподобных отростков испытал чувство брезгливости. Но голод, напомнивший о себе урчанием в желудке, потребовал забыть о привередливости. Учитель сорвал один из плодов. Тот был мягким на ощупь, с тонкой полупрозрачной кожицей, пах довольно приятно. Вот только был ли съедобным? Ачаду пригляделся. Хотя на кусте и висело множество «пальчиков», при внимательном осмотре стало заметно, что кто-то до него уже оборвал порядочное количество плодов. Несколько «пальцев», целых и раздавленных, валялось в невысокой траве. И трава эта была примятой, словно кто-то тут совсем недавно топтался и собирал урожай.
Первыми, о ком подумал Ачаду, стали, конечно же, хозяева корабля – Залг и Олрог. Но, поразмышляв еще, он все же откинул эту догадку. На корабле наверняка имелись запасы воды и пищи, так что рвать в лесу плоды им вряд ли пришло в голову. Тем более, сначала бы они, разумеется, навестили пленников.
Подумав о корабельных запасах, Учитель решил по возвращении поискать их тоже, хотя в удачу мало верил. Наверняка они заперты в какой-нибудь комнате корабля так же прочно, как до этого были заперты сами Ачаду и Хепсу. Если, конечно, корабль не дал трещину как раз по пищевому складу. Проверить нужно, но вероятность удачи небольшая, пока стоило больше надеяться на дары чужой земли.
Учитель вернулся к измышлению о незнакомце, оборвавшему куст. Возможно, это был местный житель. Возможно – зверь. И тот, и другой не стали бы рвать несъедобные плоды. Если только это не сделал разумный туземец для приготовления яда, чтобы смазать им наконечники стрел… Последнее измышление не очень понравилось Ачаду, но все-таки он посчитал, что вероятность достоверности этого не столь уж и велика. Тем более живот буркнул в очередной раз, особенно призывно и даже где-то возмущенно от нерешительности хозяина.
Ачаду зажмурился и откусил одну «фалангу». В рот брызнуло сладким соком. Мякоть так и растаяла во рту! Вкус у «пальчика» оказался изумительным! Учитель принялся торопливо, обеими руками, срывать вкусные плоды и запихивать в рот один за другим, едва успевая глотать сок, который разукрасил в желтый цвет бороду и стекал по груди. Уже утолив голод, а заодно и жажду, Ачаду все никак не мог оторваться от сочных «пальчиков». Лишь вспомнив о том, что его ждет раненый и голодный мальчик, он заставил себя выпустить ветку кустарника. Теперь предстояло придумать, как донести плоды к Хепсу. Ведь кроме двух фляг ничего у Ачаду не было. Разве что набедренная повязка…
Впрочем, решил Учитель, «пальчики» можно оставить на обратный путь к кораблю. Сейчас же он хотел все-таки дойти до начала просеки – туда, где непременно должно быть безбрежное и бездонное твердое «озеро», по которому прибыли они сюда с родной земли. Почему ему хотелось сделать это, Ачаду не знал, но туда, на неведомый берег, его будто что-то неудержимо влекло. А он привык доверять своим чувствам. Снова выйдя на просеку, он оглянулся, чтобы запомнить плодоносное место, вновь нырнул в лес и споро зашагал вперед. А если сказать точнее, назад – туда, откуда началось их с Хепсу вторжение на чужую землю.

Идти пришлось недолго, сквозь поредевшие деревья он вскоре увидел знакомую черную гладь. Хотя… Что-то все же было в ней не очень знакомым. Не такой уж и черной выглядела эта гладь отсюда, скорее наоборот – она была ближе по цвету к серому небу, да еще и блестела слишком уж ярко.
Выйдя наконец из леса на пологий берег, Учитель раскрыл рот в немом «ахе»: перед ним раскинулось настоящее озеро! С водой! И все-таки… Все-таки это было то самое черное озеро. Ачаду нагнулся к воде, опустил в нее руку и сразу наткнулся на гладкую поверхность, цвет которой через тонкий водяной слой говорил сам за себя.
– Почему же здесь сверху вода? – прошептал Учитель и оглядел, насколько мог, берег.
Первое, что он увидел невдалеке – блестевшую между деревьями носовую часть корабля. Это заставило его вздрогнуть и пригнуться, а потом и прислушаться. Навострив слух, он сразу услышал тихое журчание. Поискав взглядом источник звука, он скоро увидел его. Это был ручей, даже речка, довольно широкая, хоть и мелкая, насколько это можно было понять издали. И она изливалась прямо на черную озерную гладь, разлив по ней свои воды далеко-далеко, насколько позволяла увидеть туманная дымка.
Бросая настороженные взгляды на кусок корабля, Ачаду, согнувшись, побежал к ручью. Склонился над ним, зачерпнул пригоршнями прозрачно-чистую воду. Хоть он и утолил уже жажду плодами, все равно не утерпел и сделал глубокий глоток. Какой же вкусной показалась ему эта простая вода – гораздо вкуснее даже сладкого сока «пальчиков»! Учитель лег на землю и, опустив в речку лицо, жадно хватал ртом новые и новые глотки. Когда пить уже стало невмоготу, он оторвал лицо от воды, отдышался и с наслаждением стал умываться. А потом и вовсе лег в воду и принялся кататься по каменисто-песчаному дну с криками неподдельного восторга.
И тут он снова вспомнил о ждущем его ученике. Стало нестерпимо стыдно. Ачаду стремительно вскочил, словно вода превратилась вдруг в крутой кипяток, и прыгнул на сушу. Быстро набрав обе фляги, Учитель зашагал к обломку корабля. Надо было решить последний на данное время жизненно важный вопрос.

Кабина (Ачаду не мог знать этого слова, но это была именно кабина) оказалась пустой. Мало того, еще издалека, на полпути к ней, Учитель заметил, что окна-глазницы больше не блестят. Подойдя ближе, он увидел, что блестеть в них больше было нечему. Несчастный обломок лежал на боку, так что Ачаду ничего не помешало заглянуть в одно из слепых окон. То, что он увидел внутри, заставило его в ужасе отшатнуться. Вся внутренняя поверхность была искорежена и оплавлена, сбоку – из бывшего пола – торчали два черных скелета кресел, повсюду болтались обугленные ошметки обшивки и странных длинных нитей (проводов). Но самое страшное – повсюду была кровь. Два цвета – черный и красный – царили внутри последнего обиталища Залга и Олрога.
Что ж, как ни жестоко это звучит, но Ачаду с облегчением выдохнул. Теперь он был полностью спокоен. Никакая явная опасность им с Хепсу больше не угрожала. Было что есть, было что пить, их похитители были точно мертвы.

На обратном пути, как и намеревался, Учитель взял для Хепсу желтых плодов. Немного подумав, он отказался от идеи с набедренной повязкой, а просто-напросто нарвал «пальчики» вместе с ветками.
Держа в одной руке сладкий «веник», а в другой обе фляги, он, радостный и довольный, быстро добрался до корабля. От предвкушения скорой радости мальчика, Ачаду почти подбежал к раззявленной в глянцевом боку щели, просунул в нее белую, «свежепостиранную» бороду, над которой сияла столь же белыми зубами улыбка.
Улыбка тут же погасла. Мальчика в корабле не было.

ЧАСТЬ 2. МАЛЬЧИК И ДЕВОЧКА

Глава 9

Когда Учитель ушел, Хепсу стало совсем плохо. Даже не столько из-за того, что сильно болела голова, – просто одному стало очень неуютно и страшно. Куда они попали? Неужто это и впрямь чужая земля? Неужели все это правда? То, что их земля имеет край, – в этом они с Ачаду убедились. Но теперь получается, что их самое главное измышление, о других землях, – уже не просто измышление, а действительность. А раз так, то на этой чужой земле тоже могут жить люди. И… Хепсу невольно сглотнул, хотя слюны в пересохшем рту не было… И может быть, именно здесь живет его отец?
Изнутри разбитого корабля послышался слабый треск. Тяжелая металлическая туша давала осадку, отчего увеличивались многочисленные щели. Но мальчик этого не знал. Ему показалось, что внутри большой «лодки» кто-то ходит. Хепсу плотнее прижался к стене, словно хотел слиться с нею и стать невидимым для врагов. «А почему – для врагов? – шевельнулась робкая мысль. – Может быть, это друзья?» Но память «услужливо» представила внутреннему взору образы двух злобных мужчин в серебряных одеяниях – Залга и Олрога. Неужели это они? Хоть и сказал Хепсу Учителю, что эти двое больше к ним не придут, но сам теперь в это не верил. Конечно, это они! Очухались и идут за своими пленниками…
Мальчик настороженно прислушался. Но больше из корабля не доносилось никаких звуков. Только снаружи чуть слышно шелестела листва.
Чтобы хоть как-то отогнать тревожные мысли, к которым примешивались не менее противные чувства голода и жажды, не говоря уже о головной боли, Хепсу решил поиграть со словами. Для начала он решил придумать этому занятию название. Раньше это почему-то не приходило ему в голову. А теперь вдруг захотелось назвать. Потому что одно дело – «играть словами», а совсем другое – заниматься чем-то таким… значимым!
Первым пришло на ум производное от «играть словами» – «игрословие». Или, по-иному, «игрословица». Но здесь тоже присутствовал корень «игра», что делало название несерьезным. Надо было придумать что-то емкое и звучное. И красивое, как то, что получалось в результате этой «игры». Может, «красословие»? «Словокрасица»? Длинно, неуклюже!.. А если сократить? «Слокр»? «Красл»? Вот-вот, «красл»! Это и «красивые слова», и «краткие слова» – ведь то, что выходит из этого – это не только красиво, но и кратко изложенные мысли. Замечательно! Пусть будет «красл»! Или «краслы», когда их много. А «придумывать краслы» – значит, «краслить»!
Теперь можно придумать и новый «красл». О чем? Да о том, например, что с ними случилось.
Хепсу думал довольно долго, а потом горячо зашептал, словно обращаясь к невидимому собеседнику:

– Дошли мы до самого края,
До самого края земли —
Она оказалась большая,
Но сделать мы это смогли!

Мы чуть не погибли от жажды,
Меня в черноту унесло,
Когда я, безумец, однажды
Учителю бросил весло.

Но он меня вовсе не бросил —
На лодке отчалил ко мне,
Причем, управляясь без весел, —
Швыряньем тяжелых камней.

Потом мы готовились к смерти,
Но вскоре послышался гул.
Его издавала… (Поверьте,
Я лучше б навечно уснул!..)

…Огромная гладкая лодка,
Блестящая, словно вода!
Открылась в ней черная глотка,
И к нам подступила беда.

Два злобных, коварных урода
Схватили и заперли нас,
И ласковый свет небосвода
За толстой стеною погас.

Мы плыли в неведенье долго,
Потом нас швыряло, трясло.
Упав головою о полку,
Я думал, что мне повезло…

…Что я ухожу в бесконечность,
Что маму увижу опять,
Но вновь проявил человечность
Учитель – любитель спасать.

И вот я почти что в порядке,
Лежу и трясусь в тишине,
А страшные, злобные дядьки
Неспешно крадутся ко мне…

Сказал, и сам испугался. Чего это он вдруг про дядек? Ведь не собирался ничего такого краслить…
Хепсу приподнялся на локте, посмотрел сначала на стену, через которую их ввели сюда похитители. Стена была по-прежнему ровной и гладкой, словно и не раскрывалась никогда. Тогда мальчик перевел взгляд на противоположную стену – точнее, на рваную щель, пересекавшую ее пополам. Через ощеренную дыру был виден лишь светлый кусочек неба и зеленая листва.
Хепсу облегченно выдохнул и вновь опустил голову на лежанку. «А ничего себе красл получился, – попробовал он снова отвлечься, – такого огромного я никогда еще не краслил! Неужто удар головой о полку помог?» Мальчик сделал попытку улыбнуться, но череп прошило болью, и он лишь скривился. «Вот, вспомнил на свою голову!» – мелькнула сердитая мысль. Он зажмурился, чтобы легче было справиться с болью. Через какое-то время она действительно утихла – не ушла совсем, но уже не сверлила голову, лишь постукивала чем-то не очень тяжелым в висках и затылке.
Хепсу открыл глаза. Но ничего не увидел… Сначала он подумал, что в глазах потемнело от недавней боли, но быстро понял, что причина не в этом. Просто трещина в стене не пропускала больше света – через нее, громко сопя, кто-то лез.

Глава 10

– Ачаду?! – вскрикнул с надеждой Хепсу, когда темный силуэт предстал перед ним, заслоняя слабый свет проема.
– Точно, осада! – хрипло гоготнули в ответ. – Давай, вылазь!
«Ну вот, накраслил про дядек!..» – мысленно охнул мальчик, а вслух жалобно выдал:
– Я не могу, я ранен…
– Ранен? – переспросил незнакомец. – Куда?
– Голову разбил…
– Голову!.. – хрюкнул силуэт. – Ноги-то целы?
– Целы…
– Вот и вылазь ногами! – Цепкая рука больно схватила Хепсу за локоть и потянула. Мальчик едва успел сбросить с лежанки ноги, чтобы не упасть.
Незнакомец, не отпуская Хепсу, вновь засопел, выбираясь наружу. Мальчик, невольно следуя за ним, чуть было не ободрал бок, пролезая в рваную узкую дыру.
Когда оба оказались снаружи, «дядька» отпустил наконец локоть Хепсу. Теперь мальчик мог рассмотреть его. Не Залг и не Олрог – это уже хорошо. Остальное выглядело хуже. Облик незнакомца не внушал особого доверия. Человек был огромным что вверх, что вширь, – удивительно даже, как и пролез только в неширокую щель! – мускулистые, с веревками темных жил руки свисали почти до колен. Ниже колен ноги были закрыты черной кожей – так делали охотники в селении Хепсу, отправляясь в лес, но у незнакомца куски кожи выглядели по-другому, словно были сшиты специально под ногу, а не обернуты вокруг нее. Выше них ноги закрывала серая, плотная на вид ткань, и она тоже казалась сшитой. А вот могучий торс «дядьки» оказался голым, равно как и голова, на которой не было не только волос и бороды с усами, но даже бровей. Через плечо его был переброшен кожаный ремень, на котором за спиной болталась странная черная палка с двумя кривыми выступами. Толстые красные губы незнакомца все время шевелились, будто он постоянно что-то жевал, широкий приплюснутый нос с неприятно раздувающимися ноздрями – так и казалось, что сейчас их владелец или громко чихнет, или не менее громко крикнет. Зато глаза лысого великана выглядели совсем неуместно на этом свирепом лице. Большие, ярко-синие, они будто лучились добротой и лаской. Эти глаза очень понравились мальчику. Он даже слегка приободрился. Но похоже, что зря…
– Кто ты?! – гаркнул «дядька», и красивые глаза его при этом сузились и потемнели, вмиг потеряв свое очарование.
– Я Хепсу… – промямлил мальчик и, вспомнив разговор хозяев корабля, добавил: – Маложивущий. Бесполезный.
– Хо! – Незнакомец хлопнул себя по брюху и выкатил глаза. Теперь они вновь стали пронзительно-синими. – А ты откуда это знаешь?
– Что я Хепсу? Меня так мама…
– Да по мне хоть Гупси! – сердито оборвал здоровяк. – Откуда знаешь, что маложивущий?
– Эти говорили, – махнул мальчик в сторону носа корабля. – Которые меня сюда посадили.
– А где они?
– Не знаю… Затрясло, закрутило, я головой ударился, а когда очнулся – вот… – Хепсу почему-то решил, что про Учителя говорить пока не стоит. Может быть, он где-то рядом, видит все и слышит, а когда выберет подходящий момент – обязательно его спасет! А если сказать про Ачаду «дядьке», тот будет настороже…
Здоровяк будто услышал мысли мальчика.
– Кто еще был с тобой? – пожевал он толстыми губами.
– Н-никто…
– А это? – ткнул незнакомец пальцем в повязку на голове. – Это кто завязал?
– Я сам. – Хепсу постарался, чтобы голос не дрогнул. И посмотрел прямо в синь чужих глаз, которые вновь потемнели.
– Ну-ну… – покивал здоровяк, скривившись в подобии улыбки, и опять схватил Хепсу за локоть. – Тогда пошли! Расскажешь все в другом месте. – Он вдруг сунул два пальца свободной руки в рот и так свистнул, что у мальчика заложило уши.
А из кустов вскоре вылез еще один «дядька» – почти копия первого, только чуть ниже ростом и не такой широкий. Да и с волосами у него все было в порядке, даже более чем – темно-коричневые, густые и шелковистые, они доходили ему до лопаток и были перетянуты по лбу кожаным ремешком. В руках он держал такую же непонятную палку, как за спиной у первого.
Не успел Хепсу как следует удивиться этому явлению, а сзади уже вынырнул третий – еще один братец-здоровяк с черной палкой в руках и тоже волосатый, только у этого волосы были черными, как у него самого, и болтались сзади хвостиком, завязанные в пучок.
Оба «новеньких» глянули на мальчика так, словно он был пойманным в поле розаликом, не более того.
– Что? – многозначительно спросил у них первый здоровяк, прекратив на мгновение жевать. Видимо, он был у них старшим.
– В корабле никого, – ответил тот, что с пучком.
– Кабина на берегу, – сказал пышноволосый. – Похоже, был взрыв – иллюминаторы разбиты, внутри одни угольки и кровища. А вот рядом кто-то был.
– Пилоты?
– Вряд ли. После такого они давно покойники – их еще до берега разбрызгало.
– Может, кто-то из них был в другой каюте…
– Может. А может – кто-то еще. У этого спрашивал? – Говоривший кивнул на Хепсу.
– Похож на бесполезного… Но рассуждать умеет.
– К Шагроту его, или здесь съедим? – Услышав такое, мальчик съежился и задрожал, а «братья» захохотали.
Отсмеявшись, тот, кого Хепсу принял за главного, насупил то место, где положено расти бровям.
– Вы вот что мне лучше скажите: почему корабль взорвался?
– Так кто ж его знает! – Пышноволосый повесил за спину палку и развел мускулистые руки. – Всякое может быть. Техника…
– Реактивные корабли если и взрываются сами по себе, то из-за аварии двигателей, – возразил тот, что был с «хвостиком».
– Я знаю, что ты умник, Акмуд, – проворчал «главный». – Только у этого корабля двигатели целы. Асарк говорит, что взорвалась кабина. Там-то чему взрываться?
– Может, кто-нибудь помог? – предположил тот, кого назвали Асарком. И напомнил: – Рядом с кабиной следы…
– А вот ты умом не отличаешься, Асарк. Весь он у тебя в волосы ушел!.. Что же, этот кто-нибудь, по-твоему, взорвал кабину после того, как корабль по берегу разметало? Не наоборот ли?
– Конечно, Арог, если кабину и взорвали, то до того, как корабль навернулся! – обиженно встряхнул шевелюрой Асарк. – По-моему, из-за этого он и врезался в берег.
– Вот именно, – сказал Арог и быстро-быстро зажевал губищами. – Ладно, пошли к Шагроту. Расскажем ему, пусть думает сам.
– А этого? – кивнул Акмуд на дрожащего мальчика.
– Ты что, и впрямь проголодался? – гоготнул лысый «главарь» и толкнул к «хвостатому» Хепсу: – На вот, поведешь его сам. И попробуй отгрызть хоть кусочек!
– Ну, разве что самую малость, – подхватил игру Акмуд. – Ухо если… или нос…

Воинственная троица с довеском в виде спотыкающегося от страха и слабости мальчика, двинулась в лес. Сначала шли напрямик, продираясь порой сквозь кустарник, запинаясь о сучья и корни. Потом под ногами побежала едва приметная тропка, ставшая вскоре широкой и утоптанной; идти стало легко, чего нельзя было сказать о состоянии духа Хепсу. Тем более, что мужчины продолжали на ходу обсуждать его вкусовые качества.
Хепсу вроде бы и понимал, что мускулистые громилы так своеобразно шутят, но ему все равно было очень страшно. Ну зачем он накраслил про «дядек»?! Наверное, его краслы имеют чудесную способность сбываться… А что, если и правда так?!
На ровной тропинке мальчик совсем перестал спотыкаться, и под ритм размеренного шага у него сложился новый красл. Правда, мысли постоянно путались от головной боли и страха, поэтому получилось нечто странное:

Ой, как страшно! Ой, как больно!
Лес вокруг такой густой…
Как же было мне привольно
На полях земли родной!

И зачем пошел, не знаю,
За Учителем своим?
Пусть теперь меня спасает!
Ведь сказали мне: «Съедим!»

Хепсу стало очень стыдно за этот красл, и он постарался скорее его забыть. Но вот что странно – все придуманные им краслы ни за что не хотели забываться! Их словно процарапывал кто-то старательной рукой изнутри черепа. Буквы так и вставали перед глазами, стоило лишь подумать о том или ином красле!.. Буквы Хепсу знал хорошо. В отличие от прочих учеников, которым чтение и письмо давались труднее всего, для него это казалось вовсе не наукой, а занятной игрой. Жаль, что теперь ничего из того, чему обучал их Ачаду, никак не могло пригодиться! Разве что – пересчитать своих похитителей. Вообще-то, если быть точным, они его не похищали… Да и считать замучаешься – их уже не трое, а пять… восемь… двенадцать… Ой!.. Хепсу ткнулся лбом в спину остановившегося Акмуда.
Увлекшись красленьем и последующими измышлениями, мальчик даже не заметил, как лес кончился. Вернее, он расступился, широким кольцом окружив открытое свету пространство, на котором очутился Хепсу. На этой огромной поляне – скорее, на целом поле – стояло довольно много добротных бревенчатых домов. Что в первую очередь удивило мальчика, так это наличие крыш над жилищами – ведь в родном селении они были абсолютно не нужны, а потому столь непривычны для глаза. Да и здесь Хепсу еще не успел увидеть падающей с неба воды, а потому совершенно искренне недоумевал, зачем накрывать дома?
Впрочем, на крыши мальчик отвлекся совсем ненадолго. Главное, что его не удивило, конечно, зато насторожило весьма – это множество людей, увиденных им на поляне. Не все они были столь угрожающе могучи, как приведшая его троица, но во всех чуялось нечто дикое, звериное, хищное. Вполне возможно, что Хепсу просто настроил себя таким образом, внушил, что вокруг – враги, «злобные дядьки». Но разве не злобен вон тот, худой, маленький, весь какой-то скрюченный, замотанный в серое, посверкивающий на него вертлявыми черными глазками? Вот он даже облизнулся, обнажив редкие кривые зубы! А вон из крайнего дома вышел бородатый толстяк – ноги в черной коже, выше пояса грязно-белая ткань; посмотрел на Хепсу сначала вполне равнодушно, а затем улыбнулся вдруг и погладил брюхо… Неужели они и впрямь едят людей?!

– Назуп! – крикнул толстяку Арог. – Шагрот у себя?
– А я знаю? – широко зевнул тот. «Такой точно – проглотит и не заметит!» – невольно поежился Хепсу.
– Все спишь? – встрял в беседу прекрасноволосый Асарк. – Так ты и обед проспишь, Назуп! Гляди, какой вкусный кусочек мясца мы ведем!
– У меня от мальчишек изжога. Вот если бы вы привели девчонку! – Толстяк снова погладил живот и блаженно улыбнулся.
– Ишь, чего захотел, сладенького! – заржала вся троица. – Смотри, зубы выпадут от сладкого-то.
Отсмеявшись, они тронулись дальше, дернув мальчика за многострадальный локоть. Но Хепсу даже не обратил внимания на боль. Ему все больше стали досаждать эти людоедские шутки. А что если все же не шутки? Что-то они шутят все на одну тему… Обычно чаще всего говорят о наболевшем. Может, здесь туго с едой, и в ход идет все, что ни попадя – в том числе и люди? Тем более, чужаки. Особенно «бесполезные», как их с Ачаду почему-то здесь называют…
Домыслить Хепсу опять не удалось. Пленившая его троица остановилась у одного из домов – самого большого, насколько сумел определиться мальчик, да к тому же окруженного несколькими домиками поменьше, без окон, вряд ли предназначенных для жилья. С крыши одного такого домика к ним спрыгнула юркая, подвижная как ручеек светловолосая девчонка, обмотанная тонкой желтой тряпицей. Хепсу в очередной раз удивился тому, что на местных людях так много тряпок. Да и сидели эти тряпки на них слишком уж ладно, словно и впрямь были сшиты! Вот чудно-то…
– Кызя, – окликнул девчонку Арог. – Отец дома?
Девчонка кивнула.
– Пригляди-ка за мальчишкой, пока мы с ним побеседуем!
– Вот еще! – фыркнула девочка, собравшись было бежать
– Постой, – сграбастал ее длинными лапами Арог. – Ты куда? Испугалась маленького бесполезного?
– Вот еще! – повторила Кызя, возмущенно вращая огромными серыми глазами. А потом ухватила вдруг великана за нос, отчего у того вмиг разжались руки, а из глаз брызнули слезы. Девчонка отпрыгнула на безопасное расстояние и показала Арогу язык: – Вот тебе! Будешь знать, как хвататься!
– Ух!.. – погрозил кулаком громила и бережно ощупал нос. – Я вот тебя поймаю потом и сожру, трусиха! Или Назупу отдам – он только девчонок и кушает…
– Это почему же я трусиха? – сощурилась девочка, воткнув в бока кулачки, и шагнула к Арогу.
– Но-но! – попятился тот, все еще поглаживая нос. – Конечно, трусиха – мальчишку испугалась! Еще бы, он-то посильнее тебя. Ладно, беги! Все равно тебе с ним не справиться – он поколотит тебя и сбежит, а нам потом отвечать…
Неуклюжая хитрость Арога сработала, девчонка задохнулась от возмущения:
– Что-о?! Мне не справиться с этим дохляком?! Да он у меня в узел завяжется, если дернется!
– Ну, не знаю… – покачал лысиной Арог, задумчиво пережевывая губами. – Попробовать, что ли? Рискнуть? А, ребята? – повернулся он к напарникам. Те, подыгрывая, пожали плечами, развели руки. – Ладно, рискну. Но если он тебя побьет – смотри не реви, а то я еще добавлю!
– Кто кому добавит! – замахнулась Кызя. Арог обеими ладонями быстро закрыл нос. Потом буркнул Хепсу:
– Жди нас здесь! Не вздумай бежать – ты видел, на что способна девчонка… – И трое здоровяков скрылись в доме.

Глава 11

– Ты что, и правда бесполезный? – хмуро спросила девочка, два раза обойдя вокруг Хепсу и внимательно его разглядывая.
– Не знаю, – осторожно ответил мальчик. – Так меня называли эти люди. И еще двое. А какая от меня должна быть польза?
Девчонка фыркнула. Похоже, это был ее любимый способ выражать чувства.
– Ты точно бесполезный, раз так говоришь!.. И где тебя подобрали?
– Сначала меня украли другие. Увезли на большой лодке… на корабле. А потом он разбился, и меня нашли эти.
– На корабле?! – подпрыгнула девчонка. – Ух ты! Я только раз каталась на корабле! А отчего он разбился?
– Не знаю. Нас… меня же закрыли, я не видел ничего. Затрясло, закрутило, – бац! – я об полку головой – шмяк!..
– Бац! Шмяк! – передразнила девчонка и снова фыркнула. – Нет, ты точно бесполезный!.. Скажи, а тебе грустно, что вы так мало живете?
– Мало? – удивился Хепсу. – Это как?
– Ну, нормальные люди живут долго, а бесполезные – мало. Ты что, и этого не знаешь? – В глазах девчонки мелькнула жалость.
– Я тоже нормальный, – нахмурился мальчик. – Меня, кстати, Хепсу зовут.
– У вас разве есть имена? – ахнула девочка. – Я думала, вам незачем… – Она отчего-то смутилась и протянула вдруг руку: – Ладно, забудь! Меня зовут Кызя.
Хепсу пожал девочке руку. Та вдруг прыснула:
– А почему ты голый?
– Я не голый, – вспыхнул мальчик. – На мне повязка! У нас все так ходят… Это вы зачем-то в тряпки укутаны.
– В тряпки!.. – фыркнула девчонка. – Это одежда. Все нормальные люди одеваются. Неужели ты и этого не знаешь?
Мальчик не знал, что на это ответить, и поспешил сменить тему:
– Можно теперь я у тебя что-то спрошу?
– Спрашивай, – улыбнулась Кызя. Ее улыбка Хепсу понравилась.
– Вы чем тут питаетесь? – как можно равнодушней, устремив взгляд к небу, спросил мальчик.
– Людьми, – ответила девочка, спрятав улыбку. – Ты разве не слышал, что сказал Арог?
– Слышал… – упавшим голосом сказал Хепсу. Внутри у него все оборвалось… Но тут Кызя, не в силах больше сдерживаться, рассмеялась так громко, что он испуганно отшатнулся.
– Т-ты п-поверил?! – захлебывалась смехом девочка. – Ты пове-е-ери-и-ил!!! Ха-ха-ха!
– А чего тут смешного? – покраснел и потупился Хепсу, не зная, обидеться на Кызю всерьез или смеяться вместе с ней над своими глупыми страхами. Все же, наверное, лучше смеяться. Тем более что облегчение так и распирало его. И мальчик сначала тихонько, а потом все громче и громче принялся похрюкивать, пока не расхохотался во весь голос. Они догоготались до того, что оба согнулись пополам и звонко стукнулись лбами. Но и это не смогло оборвать смех – теперь они повалились на землю, потирая покрасневшие лбы и сотрясая в воздухе ногами.

На шум из дома выскочил Акмуд.
– Вы что тут, и правда деретесь?! – Поняв, что происходит на самом деле, мужчина покачал головой и опять скрылся за дверью.
Даже не заметив данного «явления», Хепсу и Кызя продолжали кататься по земле. Мальчику никогда еще не было так хорошо – так легко и свободно! У него напрочь вылетела из головы суть своего нынешнего положения. Но всему, даже самому замечательному – скорее, ему-то в первую очередь, – приходит конец. Водопад безудержного смеха постепенно иссяк, превратившись в жиденькую струйку.
Все еще икая и похрюкивая, дети успокоились. Растянулись на спинах, раскинув руки и ноги, и уставились в бесконечное светлое небо. И только теперь до Хепсу дошло, что не такое уж оно и светлое да, похоже, и не вполне бесконечное! Какие-то темные огромные пятна висели в нем – хоть и высоко, но все же не беспредельно.
– Что это? – хриплым от смеха голосом, в котором вновь чувствовалась нотка страха, спросил мальчик, ткнув в небо пальцем.
– Бесполезный, как есть бесполезный! – вздохнула Кызя и, перевернувшись на живот, заглянула в глаза Хепсу. – Или ты притворяешься?
– Зачем мне притворяться? Просто я никогда не видел такого…
– Неба не видел?! Ты что, под землей жил? В пещере?
– Ни в какой пещере я не жил! И небо я видел. Только у нас оно чистое, а здесь на нем грязь какая-то, – показал на темные пятна Хепсу.
– Грязь! – фыркнула девочка. – Да это же тучи! Ты все-таки издеваешься?
– Слушай, Кызя! – Мальчик сел и сдвинул брови. – Я никогда ни над кем не издеваюсь. Не люблю этого. И когда надо мной издеваются – тоже не люблю. Постарайся этого не делать! Пожалуйста.
– Ты что, обиделся? – Девочка тоже села. – Перестань сейчас же! Я не буду над тобой издеваться. Постараюсь… Но тучи? Ты их и правда не видел?
– Правда. У нас их нет. Небо всегда чистое.
– Значит, у вас и дождя нет?
– Дождя? Что это такое?
– Не верится просто… – собралась фыркнуть Кызя, но, вспомнив про данное обещание, сказала: – Ладно, поверю. Дождь – это вода, которая падает из туч.
– Но такого не может быть!.. – вскочил на ноги Хепсу. – Хотя… Что-то я такое помню… Кто-то рассказывал, торговцы вроде, или охотники, будто с неба иногда падает вода. Но никто этому не верил. Как это возможно? Откуда на небе вода?
– Не знаю, откуда, но сейчас ты и сам увидишь, – хитро улыбнулась девчонка, почувствовав, как маленькая капелька упала на щеку.
Хепсу недоверчиво посмотрел вверх, и тут ему на лоб тоже упала капля. Потом еще и еще. Скоро капельки полетели так часто, что лицо быстро вымокло.
– Бежим в дом! – Кызя схватила руку Хепсу и потянула за собой. Мальчик неохотно повиновался. Ему очень хотелось посмотреть еще на это странное явление, и он постоянно оглядывался, задирая голову. Если бы девочка не придержала дверь, Хепсу точно набил бы на лбу шишку.

Первым, кого увидел мальчик, войдя в просторную комнату, был высокий, худой мужчина с мертвенно-бледным вытянутым лицом, на котором неестественно смотрелась маленькая пуговка носа. Волосы его, коротко подстриженные и аккуратно причесанные, имели странный желтый цвет – как тряпка на теле Кызи. Сам мужчина тоже был завернут в тряпку до самых колен – ярко-красную. Таких пестрых людей Хепсу еще не доводилось видеть. А еще его удивили ноги человека, точнее то, что на них было надето. Как назывались подобные штуки, мальчик не знал, но выглядели они забавно – деревянные (он не разглядел точно, потому что мужчина на них и стоял) дощечки, формой повторяющие ступню, были привязаны к ногам длинными кожаными ремешками, обвивающими голени.
– Кто вас сюда звал?! – рявкнул мужчина. Стоявшая рядом знакомая троица поспешно закивала.
– Папа, там дождь! – топнула Кызя. Теперь Хепсу заметил, что и на ее ногах дощечки, только с короткими ремешками, завязанными у щиколоток.
– Меня просто оторопь берет от твоего поведения! – топнул в ответ мужчина. У него это получилось громче. – Не видишь, мы здесь беседуем?
– Беседуйте себе, – фыркнула девочка. – Мы посидим с Хепсу в моей комнате.
– Нет уж, раз пришли… Вот что, ты и впрямь иди к себе, а он пусть останется.
– Папа, – насупилась девочка. – Не вздумай его продавать!
– Не твоего ума дело! – вновь загремел длиннолицый. – Не лезь во взрослые дела! Марш в свою комнату!
– А он – не взрослый! – стиснула руку мальчика Кызя. – Так что нечего…
– Да что это такое! – Мужчина зашагал к детям, звучно шлепая «дощечками». Схватил Хепсу за другую руку и дернул к себе. Кызя уперлась, но отец, разумеется, был сильнее ее, и девочка заскользила по деревянному полу.
Мальчик завопил от боли – ему показалось, что руки сейчас оторвутся.
– Да что это такое! – повторил мужчина и отпустил руку. Хепсу повалился на девочку, сбивая ее с ног. Все четверо мужчин засмеялись – отец Кызи заливисто-громко, остальные – гулко подхохатывая.
– Ничего смешного тут нет! – вскочила разъяренная девочка. – Вот была бы жива мама!.. – На глазах Кызи заблестели слезы.
– Кызя, прекрати! – сморщился желтоволосый. Его голос из грозного враз стал жалобно-умоляющим. – Ну сколько раз мы с тобой говорили… Я же тебя просил…
– Вот и я тебя прошу: не трогай Хепсу! – звонко топнула Кызя. Слезы уже покатились по щекам.
– Да не трону, не трону я! – взмолился мужчина. – Мне надо с ним всего лишь поговорить. Иди к себе и успокойся. Скоро он к тебе придет.
– Учти, – уже откровенно всхлипнула девочка. – Если ты его продашь – я убегу!
– Прекрати! – замахал руками отец и отвернулся. – Не могу я смотреть, как ты плачешь! Просто оторопь берет…
Кызя быстро шмыгнула в соседнюю дверь. Там, видать, и была ее комната. Хепсу подумал, что Кызя ни за что не оставила бы его наедине с отцом и «злобными дядьками», если бы не застеснялась своих слез.
– И не подслушивай! – крикнул вслед дочери длиннолицый. Потом посмотрел на Хепсу уже вовсе не отеческим, а, скорее, оценивающим взглядом. Сказал, понизив голос и скосив глаза на дверь: – Давай, рассказывай!
Хепсу рассказал все, с момента, как его подобрали Залг и Олрог, и до того, как у корабля появились Арог, Асарк и Акмуд. Про Ачаду он, разумеется, промолчал.
– А как же тебя занесло к кораблю? – спросил мужчина. – Ты что, на самом берегу жил?
Хепсу подумал, что врать лучше как можно меньше, чтобы самому потом не запутаться. Вообще-то лучше бы совсем не врать – этого он не любил, но тут был иной случай. От него зависела судьба другого человека, да еще и какого: самого теперь дорогого для него – Учителя! И Хепсу решил говорить правду, но не всю. Такую правду, где не было места для Ачаду. Он ответил так:
– Нет, я жил не на берегу. В селении, далеко.
– А как же очутился на берегу?
– Я хотел узнать, есть ли у земли край.
Кто-то из троицы – вроде бы Акмуд – фыркнул, но желтоволосый грозно зыркнул в их сторону и с заинтересованностью в голосе спросил у мальчика:
– И как – узнал?
– Да, – кивнул Хепсу. – У земли есть край. И другие земли тоже есть. Как эта.
– А какие ты еще видел земли?
– Никакие. Только свою и эту. Но раз есть две – должны быть еще. Ведь черное озеро бесконечно.
Мужчина вновь посмотрел на замершую неподвижно троицу:
– Для бесполезного он слишком хорошо рассуждает. Вам не кажется?
– Шагрот, я не говорил, что это точно бесполезный, – подал голос Арог. – Я сказал: он похож на бесполезного. К тому же голый и босой… Посмотри на его подошвы!
– Ну-ка, подними ногу! – приказал желтоволосый, оказавшийся тем самым Шагротом. Впрочем, Хепсу и так уже об этом догадался, он и вправду был не глуп. И ногу поднял без возражений – что ему, трудно?
Высокий Шагрот нескладно согнулся, рассматривая подошву мальчика. Выпрямившись, промычал:
– М-да… Точно такие, как у всех бесполезных. У тех бесполезных, которых давно отделили. У самых первых это стало приобретенной особенностью, от постоянного хождения босиком. Теперь уже, похоже, передается по наследству. Такое может быть только у маложивущих.
– А я о чем! – ободрился Арог. – Оттого и смекнул!
– Вы у меня все смекалистые, как я погляжу. Недаром родные братья! А от чего корабль взорвался? Кто еще на нем был? Куда делся? – замахал руками Шагрот. – Это вы не смекнули, бестолочи? – Он снова повернулся к Хепсу и тем же рассерженным тоном спросил: – Кто еще был с тобой? Говори!
– Никого не было, – сделал изумленные глаза Хепсу.
– Они говорят, там был кто-то еще!
– Может, и был, я не знаю!.. Эти двое, Залг и Олрог, затащили меня на корабль и сразу заперли в комнате. А там еще много было закрытых дверей – может, в них тоже кто-то сидел.
– Ладно, иди пока к Кызе, – произнес Шагрот, поглаживая подбородок. Не успел он это сказать, как дверь в комнату девочки приоткрылась, и тоненькая рука призывно замахала в проеме.
– Все-таки подслушивала! – притопнул «дощечкой» отец. – Забирай его! И накорми чем-нибудь!.. Да посмотри, что там у него с головой… Промой да перевяжи хотя бы.
– Сама разберусь! – донеслось из-за двери. Хепсу поспешил туда же.

Глава 12

Глаза у девчонки были красные. Она это знала и потому выглядела сердитой. Видать, плакать не любила и делала это нечасто.
– Ну, чего встал? – буркнула она Хепсу. – Садись к столу! Сейчас еды принесу… – Девочка скрылась за еще одной дверью.
Мальчик огляделся. Комната Кызи ему понравилась: уютно, чисто, на окнах тряпочки белые висят. Хепсу собрался было выглянуть в окно, но лоб уперся во что-то твердое. Мальчик недоуменно отпрянул и осторожно протянул к окну руку. Пальцы уперлись в невидимую гладкую преграду! Впрочем, не в такую уж невидимую – если приглядеться, то ее выдавали и капельки воды с той, уличной, стороны, и осевшие пылинки с этой, и еле видное искажение заоконного пространства. Но все равно, Хепсу такого еще не видел… Хотя, в окнах-глазах погибшего корабля тоже что-то блестело. Наверное, и в них было это. Твердый воздух? Как твердая вода в бесконечном озере!
– Чего это ты там разглядываешь? – послышалось сзади. Хепсу оглянулся. Вернулась Кызя, держа в руках большую миску, из которой шел вкусный пар.
Хепсу непроизвольно сглотнул и ответил:
– Да вот… В окне что-то непонятное.
Девочка поставила на стол миску и подошла к окну:
– Что тебе непонятно? Дома, лес вдали, вверху небо… Про тучи я тебе уже рассказала. Дождь уже кончился…
– Вот это, – смущенно ткнул Хепсу в прозрачную твердость. Ему очень не улыбалось снова выглядеть глупым, но узнать о «твердом воздухе» хотелось. Впрочем, девочка помнила про данное обещание и смеяться не стала. Учительским тоном принялась объяснять:
– Это называется стекло. Твердое, но не очень прочное. Если ударить по нему посильнее, может разбиться. Но лучше этого не делать – осколки очень острые, порежешься.
– Не собираюсь я ничего разбивать, – сказал мальчик. – Но зачем оно?
– А дождь? А пыль всякая в дом налетит? Ладно, иди давай, ешь. Я сейчас еще пить принесу. Что тебе: воду или сок?
– Вкусный сок?
– М-м-м!.. – закатила глаза Кызя.
– Давай сок, – кивнул Хепсу и сел за стол. От миски шел соблазнительный запах. В животе сразу заурчала стая голодных азоргу. Мальчик схватил ложку и, пока этого не могла видеть ушедшая за соком девочка, принялся жадно, почти не жуя, заглатывать горячие куски вкусного мяса вперемешку с белыми сладкими кореньями. Когда Кызя вернулась, миска была пуста.
– Молодец, – сказала она все тем же учительским тоном. – На вот, попей. – И протянула мальчику кружку с желтым соком.
Хепсу осторожно сделал глоток. Вкусно было необычайно! Остатки сока он проглотил, не заметив.
– Еще можно?
– Сока или рагу?
– Сока.
Кызя забрала пустую кружку и вскоре вернулась с соком. На этот раз Хепсу пил небольшими глотками, наслаждаясь вкусом. Девочка терпеливо ждала. А потом, когда Хепсу блаженно откинулся на спинку стула, сказала:
– Наелся? Теперь займемся твоей головой. Развязывай свою ужасную тряпку, я сейчас.
Она забрала со стола посуду и вновь покинула комнату. Хепсу, морщась и ойкая, стал разматывать присохшую к ране повязку.
Девочка вернулась с тазиком и кувшином.
– Наклоняй голову! Да не бойся! Это пока вода.
На голову мальчика полилась теплая струйка из кувшина. Кызя аккуратно и совсем не больно оттерла засохшую кровь. Опасавшийся боли Хепсу было уже успокоился, но девочка сказала:
– А теперь потерпи.
Что-то мягкое коснулось раны, и та словно разъехалась вдруг по всей голове, шарахнув по нервам мальчика сгустком боли.
– А-а-а!!! – дернулся Хепсу.
– А ну-ка, не дергайся! – прикрикнула девочка. – Это лекарство. Чуть-чуть поболит, зато быстро заживет. – И она быстро и умело обвязала голову мальчика чистой белой тряпкой. Закончив с перевязкой, сказала:
– Не слышу благодарностей.
– Спасибо, – ответил Хепсу, ругая себя за невнимательность. Это все из-за боли! Впрочем, острая боль давно прошла, осталось легкое жжение. – И за еду тоже спасибо. И за сок! И за то, что… ну, отцу про меня так сказала.
– А еще за что? – Кызя привычно фыркнула. – За небо, за тучи, за дождь?
Хепсу кивнул и неожиданно для себя самого выпалил, задыхаясь от смущенья:

– За небо, за тучи, за дождь,
За сок и за мясо в еде,
За то, что на помощь придешь,
Когда окажусь я в беде…

– Это что?! – ахнула Кызя, прижав к заалевшим щекам ладони. – Краси-и-иво как!..
– Это… – Хепсу и сам покраснел, отводя от девочки взгляд. – Это как бы игра такая. Словами. Я называю это красленьем. А то, что получается, – краслами.
– Никогда ничего подобного не слышала, – прошептала девочка, не сводя с Хепсу восторженных серых глаз. – Нет, ты не бесполезный… – Глаза ее стали вдруг еще больше: – А меня ты научишь краслить?
– Если хочешь… Только я не знаю, как у меня это получается. Начинаю думать о чем-то, а потом, если это меня по-настоящему волнует, получается красл… Как-то сам… Не могу объяснить.
– Значит, я тебя волную, если про меня красл получился? – блеснула взглядом Кызя и загадочно улыбнулась.
Хепсу почувствовал, как запылало его лицо. Он быстро отвернулся к окну и буркнул:
– Это не про тебя, а про «спасибо».
– Ага, про «спасибо»! – фыркнула девочка. – Ну, тогда – пожалуйста!
Чтобы как-то сменить тему, Хепсу брякнул:
– А куда меня могут продать? И как это? Я ведь человек.
– Вот именно. Человек – самый дорогой товар! – взволнованно заговорила Кызя. Видимо, ее эта тема тоже сильно беспокоила. – Но торговать нормальными… ну, долгоживущими людьми, запрещено. За это могут посадить в исправу.
– А бесполезными можно?! – резко повернулся Хепсу. Темные глаза его стали совсем черными.
– Тоже нельзя, – потупилась девочка. – Но если потихоньку… На это не очень обращают внимание. Особенно если заплатить, кому надо.
– А откуда ты все так хорошо знаешь?
– Ты что, еще не понял?
– Что я должен был понять? – продолжал хмуриться мальчик.
– Куда ты попал – вот что. Это – селение торговцев людьми! Не только людьми, конечно, но они – основной товар.
– И твой отец?!.
– Мой отец тут самый главный. – Кызя сказала это так, что было не понятно – гордится она этим или стыдится.
Хепсу замолчал и вновь отвернулся к окну. Он не знал, что говорить, что делать, как вообще вести себя дальше. Вообще-то он в глубине души подозревал о чем-то подобном. Не похожи были все эти люди на благородных спасителей, приютивших заблудшего странника. Сначала он думал, что они собираются его съесть. Какая глупая наивность! Они «всего лишь» собираются его продать… Как ту же еду, как ящик гвоздей, как надувную лодку… Хепсу вспомнил родное селение, торговцев, приезжавших из города. Никто из них никогда не торговал людьми. Это же дико!
– Хепсу, – дотронулась до плеча мальчика Кызя, но тот сбросил ее руку. – Зачем ты так? Разве я виновата, что родилась здесь? Что у меня отец занимается этим? Что все здесь этим живут? Да и не плохие они вовсе… Несчастные просто. Мой отец спас многих из них от исправы, а кого-то и от смерти. Привел сюда, дал жилье, возможность заработать…
– Торговлей людьми! – по-прежнему глядя в окно, огрызнулся Хепсу. Но он и сам понимал, что зря рассердился на Кызю. Она-то и впрямь была ни в чем не виновата. – Ладно, прости… – повернулся он к девочке. – Расскажи лучше, куда меня могут продать? Что мне грозит?
Кызя вздохнула.
– Наверное, умникам… Для вояк ты еще слишком маленький.
– Кто такие умники?
– Умники – они и есть умники! – пожала плечиками Кызя. – Что-то мудрят, придумывают. Корабли тоже они придумали, машины разные, много чего. Даже вот и стекло давным-давно какой-то умник придумал.
Хепсу облегченно вздохнул. Ему даже стало интересно.
– Значит, и я буду делать корабли?! – радостно воскликнул он.
– Еще чего! – фыркнула девочка, вновь становясь сама собой. – Бесполезные нужны умникам для другого!
– Для чего?
– Проверять на них свои придумки. Сделают новое лекарство, а как узнать, что от него человек поправится, а не умрет? Вот и дают бесполезному на пробу. Только сначала его болезнью заражают, а потом уж новое лекарство дают. Если тот выздоровеет, а не умрет, и ничего плохого с ним не случится, значит, лекарство хорошее.
– А если умрет?! – ахнул Хепсу.
– Возьмут другого. Потому-то бесполезных умники и покупают часто – расход большой.
– Но как же так можно? Ведь мы – тоже люди!
– Все равно ведь вы мало живете, – еле слышно сказала Кызя, глядя в пол. – Какая вам разница… – Почувствовав, как напрягся мальчик, она подняла влажные глаза и горячо зашептала: – Это не я, это они так думают! Я тоже не хочу, чтобы на вас лекарства испытывали! Я не хочу, чтобы ты умер… – И девочка снова заплакала, уже не стыдясь своих слез.

Глава 13

Спать мальчика Шагрот отвел в одну из пристроек. Бросил в угол охапку травы, подтолкнул к ней Хепсу и закрыл дверь. Стало очень темно – окошек в пристройке не было. Мальчик сразу вспомнил комнату в корабле. Но там был хоть какой-то свет. А самое главное – рядом находился Учитель! Где-то он сейчас? Не может ведь такого быть, чтобы он забыл про Хепсу, бросил его! Но, с другой стороны, даже если Ачаду все видел, даже если шел следом, что он может сделать один против такой оравы? А может, Учитель и сам попался в какую-нибудь ловушку… На этой негостеприимной земле наверняка живут не только торговцы людьми. Вдруг тут есть и кто-нибудь похуже? Например, людоеды?.. Что, если Шагрот собирается и его самого продать вовсе не умникам?
Хепсу попытался заснуть, чтобы не изводить себя страшными придумками. Но лежать было жестко – трава едва прикрывала землю, а самое главное – мысли не собирались покидать голову. Тогда мальчик решил их обмануть. Раз уж им так уютно в его мозгу, то пусть себе витают! Только надо сделать их не такими страшными, подумать о чем-то приятном…
Легко сказать! Что может быть приятного в его положении? Что вообще с ним случилось хорошего хоть раз с тех пор, как он покинул дом? И сознание тут же услужливо представило образ Кызи. Хепсу хотел было фыркнуть, как делала это девчонка, но вдруг поймал себя на мысли: «А ведь и верно! Мне приятно о ней думать…»
Это открытие сразу отвлекло мальчика от страшных измышлений. Новое чувство было необычным, вообще каким-то странным… Стоило представить девочку – и на душе стало тепло, даже как-то щекотно и сладко внутри. Вспомнились ее слова: «Я не хочу, чтобы ты умер», и отчего-то участило свои удары сердце… И очень-очень захотелось увидеть Кызю снова, услышать ее голос…
– Хепсу! – раздался девчоночий шепот. – Ты не спишь?
«Ну, вот, – подумал мальчик. – До чего услужливо мое сознание! Наверное, я все же заснул…»
– Хепсу! – Шепот стал громче, а еще к нему добавилось поскребывание. – Проснись, это я, Кызя!
– Кызя?! – подскочил Хепсу. – Ты правда здесь? Я думал, мне приснилось… – Он вытянул руки и осторожными шажками пошел на голос. – Где ты? Я ничего не вижу.
– Я же не внутри, – знакомо фыркнула девочка. – Слушай, я могу тебя выпустить…
– Выпустить?.. – растерялся Хепсу. – А куда я пойду?
– Не знаю куда… К себе домой!
– Издеваешься? Где тот дом… У меня же нет корабля.
– Все равно беги! Куда-нибудь. Когда продадут умникам – уже не сбежишь! Я собрала тебе поесть и одежду принесла… – Кызя неожиданно замолчала. Послышались отдаленные мужские голоса. Вскоре раздались и тяжелые шаги. Что-то металлически лязгнуло, скрипнула дверь.
Хепсу зажмурился от непривычно яркого света.
– Выходи, – раздался глухой голос.
Мальчик послушно вышел. Увидел все ту же четверку – братьев-здоровяков и Шагрота. У всех из-за спин торчали черные палки. Братья недовольно позевывали, Кызин отец хмурился.
– Может, все-таки завтра? – неуверенно гукнул лысый Арог. – Зачем такая спешка?..
– Может, все-таки заткнешься? – злобно прошипел Шагрот. – Пока здесь командую я! – Разумеется, он не собирался ничего объяснять братьям. Не мог же он им сказать, что боится собственной дочери… Конечно, крики, слезы, угрозы все равно придется пережить, но это уже потом, когда дело будет сделано. Попсихует – и успокоится.
– Ладно, – пожал плечами Арог. – Я что? Просто спросил…
– Пошли! – негромко скомандовал Шагрот. – И не шуметь!..
Акмуд схватил Хепсу за руку, но мальчик вырвал ее:
– Не надо! Я сам пойду.
– Тихо, я сказал! – шикнул главарь, сверкнув глазами.
– А чего он хватается? Я и так не сбегу…
– Пусть идет сам, – сказал Шагрот. – Двинули!

Хепсу приготовился к долгому пути, но пришли они довольно быстро. Невдалеке между деревьев чернела гладь бездонного озера. А здесь, в лесу, стоял огромный шалаш. Из-за кустов вынырнул человек в зеленых тряпках и с уже знакомой Хепсу, но непонятной черной палкой в руках. Бодро сказал:
– Все в порядке, Шагрот!
Из шалаша, позевывая, выбрался другой мужчина в таких же тряпках. Кивнул всем, подошел к Шагроту:
– Готовить «Чернушку»?
– Давай!
Человек зашел в шалаш, снова выскочил наружу, что-то дернул – и стенки шалаша упали в разные стороны.
То, что скрывал шалаш, заставило Хепсу открыть рот и захлопать глазами: прямо посреди леса стоял черный корабль! Не такой гигантский, как тот, в котором ему удалось «прокатиться», но тоже огромный и завораживающе изящный. Человек в зеленой одежде (Хепсу вспомнил, как называла сшитые тряпки Кызя) подошел вплотную к кораблю. Мальчик ждал, что от стены отделится и опустится плита, но вместо этого стенка просто раздвинулась, образуя проход, как тогда в комнате на серебристом корабле. Человек прошел внутрь.
Шагрот мотнул головой и тоже последовал ко входу. Кто-то из братьев легонько подтолкнул Хепсу. Следом за Шагротом они тоже вошли в корабль. Здесь коридор, не такой длинный, как на корабле Залга и Олрога, начинался сразу – помещения с вонючей жидкостью не было. Это чуть-чуть обрадовало мальчика. Комнат в корабле вообще оказалось немного – одна дверь находилась сзади, по две – с обеих сторон коридора – и впереди одна: точнее, уже не дверь, а открытый проем, в котором виднелась зеленая спина. Туда же прошел и Шагрот. Перед братьями и Хепсу открылась одна из боковых дверей.

Человек с черной палкой, оставшийся в лесу, смотрел, как смыкаются створки люка, когда в щель проема прошмыгнул вдруг белобрысый мальчишка в черной рубахе и серых штанах. Створки сомкнулись, едва не прищемив тому пятку.
– Э-э! Эй! – запоздало крикнул охранник. Открыть люк снаружи он не мог, поэтому достал из кармана круглую серую коробочку и сказал в нее: – Шагрот, на борт прошел незнакомый мальчишка!
– И что? – недовольно донеслось из коробочки.
– Да я… сказал просто, чтоб ты знал…
– А то я не знаю! Обалдел, что ли, от безделья?! – Коробочка сердито зашуршала и стихла.
Человек с палкой пожал плечами, сплюнул и сунул коробочку в карман.
– Мне что, больше всех надо? – проворчал он себе под нос и снова скрылся в кустах.

Комната была больше, чем в прежнем корабле. Вместо полок стояло шесть удобных кресел – по три слева и справа. Между ними возвышался небольшой столик, что сразу делало комнату уютной. На стене против двери матово блестело большое окно. Только в него ничего не было видно. Но не успели братья рассесться – Арог и Асарк по одну сторону, Акмуд и Хепсу по другую, как окно сначала засветилось зеленым, а потом в него стал виден лес.
Хепсу невольно ахнул. Братья заулыбались.
– Что, не видел никогда такой штуки? – добродушно спросил Арог.
– Видел, – пожал Хепсу плечами. – Это окно.
Братья засмеялись.
– Это экран, – пояснил Арог. – Специальная камера установлена снаружи, а сюда передает изображение.
– Так разве бывает? – не удержался Хепсу.
– Бывает. И не такое бывает! – подхватился Акмуд. – Вот попадешь к умникам, не такого насмотришься!
– Прикуси язык! – оборвал брата Арог.
– А чего такого? Отсюда все равно не сбежит. Не сбежишь ведь, как тебя… Гупси?
– Меня зовут Хепсу, – поправил мальчик. – Я никуда не собираюсь бежать. А можно у вас спросить?
Братья переглянулись и снова заулыбались. Видимо, предстоящая операция расположила их на добрый лад.
– Давай спрашивай, – разрешил Арог. Его красивые глаза стали пронзительно синими. – Ехать долго, развлечемся, да и тебя просветим чуток. Только я слышал, бесполезным все не впрок – в одно ухо влетает, из другого вылетает, в голове ничего не задерживается.
– Это неправда, – возразил Хепсу, набравшись смелости. – Мы не глупые. Я учился чтению, письму, счету…
– Вот как? – удивился Арог. – Не врешь? Первый раз такое слышу!..
Асарк и Акмуд тоже недоверчиво захмыкали.
– А вы спросите у меня что-нибудь!
– Ну вот скажи, – почесал лысину Арог. – Я дал в долг старине Няпу двадцать «круглых». Восемь он пропил, десять проиграл, остальные у него отняла жена. Сколько «круглых» вернет мне старина Няп?
Акмуд и Асарк прыснули, зажав рты ладонями, видимо, знали ответ. Хепсу же лишь удивленно пожал плечами:
– Это очень легкая задача, здесь считать не надо. Любой человек, если берет что-то в долг, должен это же и отдать. Старина Няп отдаст вам двадцать «круглых»… А что такое «круглые»?
Братья радостно загоготали, хлопая себя по коленям. Арог сквозь смех выдавил:
– «Круглые» – это деньги, малыш! А вот сосчитал ты неверно!
Все трое аж согнулись от хохота.
– Да как же неверно? – захлопал глазами Хепсу. – Если двадцать взял, двадцать и отдаст…
– Не отдаст, – вытирая слезы, простонал Арог. – Нисколько не отдаст!.. Старину Няпа убили три междусонья назад.
– Зачем?! – ахнул Хепсу. – Чтобы съесть?
Братья так грохнули, схватившись за животы, что мальчик не почувствовал даже, как корабль тронулся. Лишь случайно глянув в окно… или, как его там… на экран, он увидел, что мимо поплыли деревья.
«Как же он едет прямо по земле? – удивился мальчик. – Надо будет спросить». Но лес быстро кончился, и вокруг раскинулось черное «озеро». Здесь оно было таким же, как и возле родных берегов – без воды.
– Уф, и посмешил ты нас, – отдуваясь, сказал Арог. – Молодец!
– И все-таки, зачем его убили? – вспомнил о задаче Хепсу.
– Зачем-зачем!.. – помрачнел вдруг лысый громила и зажевал толстыми губами. – Думаешь, на Бишто одни мы живем? Здесь всякой дряни хватает! Это мы люди честные: что добыли, то и наше, а другие норовят друг у друга кусок отнять!.. Поэтому мы всегда селение охраняем. Как и где – чужим знать не положено! – сверкнул он на Хепсу потемневшей синью. – Только в тот раз в карауле был Няп с друзьями. Напали на них… Ребята молодцы, храбро сражались – пятерых положили, еще троим кости помяли как следует, но и самим досталось: двое тяжелых, а Няпу – крышка… Так что не отдаст он мне ничего, малыш!
– Но это же неправильная была задача! Я ведь не знал о старине Няпе!
– А жизнь, малыш, она ведь такие задачки задавать – ох, как любит! – вздохнул Арог. – В ней не только «два плюс два»… Да, ты ведь вроде что-то собирался спросить?
– Да, я хотел узнать, как это корабль ехал по лесу? Как он вообще ездит?
– Серьезный малыш! – Глаза Арога вновь стали ярко-синими. – Как ездит, я и сам толком не знаю. Там двигатель есть реактивный сзади, из него вылетает огонь и толкает вперед корабль… А по лесу как – это секрет! – подмигнул громила. – Ладно, скажу, теперь тебе и впрямь все можно говорить, не выдашь. В лес мы от глади сделали отвод по ширине корабля и закрыли щитами с травой и ветками поверху. Теперь никому издали не видно, что у нас здесь причал с кораблем. Да и вблизи не сразу увидишь. Понятно?
– Да… – Хепсу и правда стало понятно, за счет чего движется корабль. Это тот же самый принцип: действие равно противодействию, за счет которого двигалась лодка Ачаду, когда тот бросал камни. Тут вместо камней огонь. Непонятно, правда, откуда он берется, и с какой же силой он должен вылетать, чтобы двигать такую громадину, да еще и столь быстро? Но это, похоже, и сам Арог не знает. – А еще вопрос можно?
– Ну, давай, – добродушно усмехнулся Арог.
– Почему тот корабль был серебряный и блестящий, а этот черный?
– Тот корабль – пассажирский. Их всегда делают блестящими, чтобы видно было издали – не столкнуться случайно с ним. Только его пираты к рукам прибрали, им особо выбирать не приходится, да пассажирский и захватить легче. А нам, малыш, выделяться ни к чему. Черное на черном не сразу заметишь, согласен? И мы этот корабль ни у кого не отнимали, мы его купили! У тех самых умников заказали, чтоб быстрый был, с хорошим обзором, с пушками, ну и черный чтоб.
– С чем? – переспросил Хепсу. – Что такое «пушки»?
– О-о! – поднял палец Арог и восторженно зашлепал губами. – Я бы тебе сейчас показал, да Шагрот не поймет… В общем, смотри сюда! – Он достал из-за спины черную палку и принялся объяснять мальчику принцип действия огнестрельного оружия.

Глава 14

За разговорами с Арогом и его братьями время пролетело незаметно и, надо сказать, с большой пользой для Хепсу. Теперь он знал о чужом мире многое – ну, если не знал, то хотя бы имел представление. Понял, что этот мир – не одна большая «земля», а группа разрозненных островов, объединенных в так называемое «Содружество Островов», или попросту Содос. Руководило Содосом какое-то «правительство» (тут уже Хепсу понял плохо, да, похоже, и сами братья не очень-то в этом вопросе разбирались). Имелась армия (ее представителей братья называли «вояками»). Правда, больших войн с внешним врагом не велось очень давно, зато хватало врагов внутренних, с которыми вояки охотно и активно боролись. Отчего врагов этих меньше почему-то не становилось – как бы не наоборот.
Самое главное, Хепсу стала хоть немного понятной система деления на «долгоживущих – маложивущих», или, иначе, «полезных – бесполезных». Оказалось, все так и есть. Большинство людей живет долго, гораздо дольше, чем Хепсу и его земляки. А есть такие, кто живет мало. За свою короткую жизнь они не успевают ни выучиться толком, ни принести обществу пользу. Считалось даже, что маложивущие вообще недоразвиты умственно, поэтому иногда их называли «безмозглыми». Когда-то очень давно от бесполезных решили избавиться. Нет, до физического уничтожения дело, к счастью, не дошло – просто с островов Содоса маложивущих отселили на отдаленные необитаемые земли и постарались о них забыть. Надо заметить, это почти удалось: сменилось несколько поколений долгоживущих (а живут они действительно очень долго, так что срок прошел огромный), и мало кто знал об этом факте.
Но маложивущие, хоть и в малом количестве, оставались все же и на Содосе. И бесполезным нашлось-таки применение. Их стали использовать на опасных работах. Ведь, по сути, какая маложивущему разница – умереть сейчас или чуть-чуть позже? Так, с охотой брали бесполезных в армию, поручали им тяжелый физический труд, использовали (исключительно в добровольном порядке) для испытания новой техники, лекарств и прочего ученые.
И вот тут-то оказалось, что маложивущих для всего этого не хватает. А уж добровольцев для научных опытов – тем более. Поэтому стало очень выгодно бесполезными… торговать! Группы «торговцев» рыскали по отдаленным «уголкам» Содоса, выискивая поселения маложивущих и продавали их «воякам» и «умникам». Единственное, что считалось строгим табу даже в среде подобных группировок – это нападать на отдаленные земли, куда очень давно переселили маложивущих. К тому же, во всех поселениях бесполезных на отдаленных землях присутствовали специальные наблюдатели от долгоживущих – старейшины. Они строго следили за изоляцией своих подопечных. Кто руководил старейшинами – неизвестно. Ходили слухи, что ученые, умники. Дескать, даже само переселение маложивущих – их идея. Мол, проводится какой-то грандиозный по масштабу секретный эксперимент. Впрочем, кто об этом знал (или хотя бы краем уха слышал) вообще? Арог и братья оказались в числе «посвященных» только благодаря специфике своей «работы».
Кое-что Хепсу узнал и «по мелочи». Значение одежды и обуви, например. Голый – это дикарь, бесполезный. В нормальном обществе принято быть одетым и обутым. И одежду действительно шьют, как мальчик сам уже догадался. Теперь он узнал, как что называется: рубаха, штаны, платье, сапоги, сандалии и тому подобное.
Принцип действия огнестрельного оружия он тоже понял. Арог даже дал ему подержать «автомат». У Хепсу оружие вызвало настоящий восторг. Ему не терпелось увидеть, как же оно «стреляет». Но Арог, насупившись, забрал автомат и буркнул:
– Моли судьбу, чтобы не довелось тебе этого увидеть, малыш! Это может оказаться последним, что ты увидишь в жизни.

На окне-экране показались скалы. Хепсу напрягся. Что-то его ждет на новом берегу?
Между тем скалы приближались. Вот уже берег стал более пологим, но все таким же каменистым. Вдали забелели постройки. Таких Хепсу еще не видел: ладно, что белые, цвет – это личное дело хозяев, но они были… очень большими! Больше, чем новостная башня в родном селении. Форма зданий тоже поражала – помимо обычных параллелепипедов и кубов, здесь были и цилиндры, и призмы, и пирамиды, и даже шары. Мальчику пришлось как следует порыться в памяти, вспоминая названия некоторых фигур.
Это геометрическое изобилие, как ни странно, вселило в душу Хепсу некоторую надежду. Казалось невероятным, что люди, построившие такую красоту и в ней живущие, способны на злые поступки и мысли.
Вскоре мальчик заметил и людей – две человеческие фигурки стояли на длинном, узком сером выступе, ровной полоской нависавшем над озером. Полоску поддерживали над черной гладью перекрещенные крепления. Именно к ней и направлялся корабль, заметно снизив ход. Касание прошло очень мягко, Хепсу почти не заметил толчка. Люди пропали с экрана, разглядеть их как следует ему не удалось.
– Это умники? – спросил он у Арога.
На Хепсу сердито зашипели все трое братьев. Арог буркнул:
– Сейчас узнаешь!..
И правда, долго встречи ждать не пришлось. Стена каюты (мальчик уже знал, как называются комнаты на корабле) раздвинулась, и в проем вошел Шагрот, а за ним двое незнакомцев. Оба в аккуратной светло-серой одежде, с ровными короткими стрижками, – они казались братьями-близнецами. Хотя, приглядевшись внимательней, Хепсу понял, что это не так: лицо одного мужчины прорезали глубокие складки, отчего оно казалось сердитым и хмурым, на другом же, румяном и гладком, кривилась постоянная улыбка, которая почему-то пугала больше, чем кажущаяся сердитость первого.
– Этот? – кивнул на Хепсу «сердитый».
– Нет, Орбод, эти! – хихикнул «улыбчивый», показывая на братьев-торговцев.
«Сердитый», не отреагировав на шутку напарника, поставил на столик маленький плоский ящик (чемоданчик, как узнал позже Хепсу), открыл и достал из него что-то блестящее, со свисающими цветными нитями. Положил непонятную штуковину рядом с чемоданчиком, а из него достал еще пару не более понятных вещей, хоть и меньшего размера.
– Подойди, – сказал он мальчику. Хепсу послушно приблизился. – Открой рот. Шире! – Мужчина сунул ему что-то твердое и холодное в рот, сильно прижал язык, отчего сразу захотелось вырвать, и стал изучать то ли зубы мальчика, то ли глубину его горла, подсвечивая себе ярким лучом, бьющим из еще одной маленькой штуковины.
– Сядь в кресло, – приказал «хмурый», позволив наконец закрыть рот. Он быстро налепил по всему телу мальчика разноцветные ниточки, торчащие из блестящего предмета и, взяв эту штуку, задумчиво уставился на нее. – Теперь встань, – сказал он, не отрывая взгляда от штуковины. – Сделай десять приседаний… то есть… ты ведь не умеешь считать?..
– Умею, – буркнул Хепсу и стал приседать, демонстративно громко ведя отсчет.
– Хорошо, – кивнул «сердитый», никак не озвучив способности мальчика к счету. – Теперь попрыгай.
Еще он просил Хепсу с закрытыми глазами коснуться носа указательным пальцем, постоять на одной ноге, задержать дыхание… После вывел в коридор и заставил пробежаться из конца в конец и обратно. Попросил остановиться в дальней точке и стал шептать разные слова, заставляя их повторять, потом так же издалека стал показывать разные маленькие картинки, велев говорить, что на них нарисовано.
Вернувшись с Хепсу в каюту, «сердитый» еще долго рассматривал и ощупывал мальчика, порой делая ему достаточно больно. Но Хепсу терпел, не издавая ни звука, кроме тех случаев, когда его об этом просили.
Все это время ни Шагрот, ни Арог с братьями не произнесли ни слова, терпеливо ожидая решения. Видимо, все эти странные действия были для них не в диковинку. Улыбчивый же напарник все время следовал за «сердитым», изредка перекидываясь с ним непонятными словами.
Наконец «сердитый» сложил все предметы в чемоданчик и коротко бросил:
– Берем.
«Улыбчивый» взял Хепсу за плечо и повел его из каюты. Напоследок мальчик оглянулся на братьев, и Арог ободряюще ему подмигнул, сложив толстые губы в виноватой улыбке.

На берегу, точнее – на рукотворной каменной полосе, вдохнув свежего воздуха, Хепсу вновь обрел бодрость духа. Вообще-то он его сильно и не терял, просто ему стало не по себе, когда с ним проделывали все эти странные вещи. Впрочем, он не был дураком и понимал, что таким образом умники проверяли его пригодность для своих нужд. Вот только для каких? Неужели и правда глотать опасные лекарства? Хотя зачем тогда его заставляли бегать и прыгать, проверяли зрение и слух? «Ладно, там видно будет! – решил Хепсу. – Незачем себя раньше времени пугать».
А пока они стояли с «улыбчивым» и смотрели на корабль, из которого как раз показался «сердитый». Когда тот поравнялся с напарником, «улыбчивый» бросил Хепсу: «Пошли!» и отвернулся от корабля. Мальчик двинулся следом, но все еще вполоборота продолжал смотреть на черный корабль. Он подумал вдруг, что сейчас с этим кораблем из его жизни уплывет что-то большое, разорвется последняя ниточка, связывающая его с прошлым. Хепсу отчетливо понял, что вряд ли он когда-нибудь снова увидит родную землю, Учителя, Кызю… Стало очень грустно, в носу защипало. Он отвернулся было, но голова снова дернулась назад. Как раз начали сдвигаться створки внешнего люка (Хепсу знал уже и это слово)… Но что это? Тоненькая черная фигурка в серых штанах прошмыгнула из корабля и юркнула под причал. Хепсу невольно затормозил.
– Пойдем, пойдем, мальчик! – замахали, оборачиваясь, умники.
– Сейчас, – сказал Хепсу, делая вид, что смотрит на отходящий корабль. Между прочим, он и впрямь наблюдал это со стороны впервые. Только сейчас он увидел вылетающее из конических раструбов в торце корабля гудящее пламя. Но полюбоваться картиной от души мешало любопытство, связанное с неизвестным, выпрыгнувшим из корабля. К тому же, мальчик не знал, что предпринять: сказать об этом умникам или промолчать?
Но таинственный незнакомец, оказывается, прятался вовсе не от умников. Стоило кораблю, быстро набравшему скорость, слиться с чернотой «озера», как фигурка человека вновь выпрыгнула на причал.
– Ого! – сказал «улыбчивый» умник, еще сильней перекосив рот. – Шагрот что-то забыл.
– Не похоже, чтобы это «что-то» из-за этого расстроилось, – впервые улыбнулся «хмурый».
Незнакомец же подходил к ним все ближе. Черная рубаха, серые штаны, светлые волосы, тоненькая фигурка… Что-то в этой фигурке показалось Хепсу знакомым. Эта мягкая скользящая походка, эти светлые волосы… Да это же!..
– Здрасьте, – сказала Кызя и замерла выжидающе. Хепсу поймал на мгновение взгляд девочки и прочел в ее глазах: «Молчи!»
– Ого! – повторил «улыбчивый». – Ты кто?
– Я – маложивущий, – шмыгнула носом Кызя и совершенно по-идиотски выкатила глаза. «Неужели в ее представлении мы выглядим так?» – нахмурился Хепсу, хотя внутри него все клокотало от смеси радости и тревоги.
– И откуда ты взялся? – спросил «хмурый». – Что нам с тобой делать?
– Я с того корабля… Который приехал, – продолжала валять дурака (точнее, дурочку) Кызя. – Меня Шагрот бил! Я убежал. Я с ним хочу! – Кызя захлопала глазами и показала на Хепсу.
– По-моему, у парня нарушена психика, – негромко сказал «улыбчивый» «сердитому». – Куда нам такой? Медикам отдадим?
– Посмотрим, – задумчиво ответил «хмурый». – Надо протестировать. Сдается мне, что он «косит».
– Зачем, Орбод? Это же глупо!
– Подожди, Андихе, – остановил напарника Орбод и обратился к Хепсу: – Ты видел этого мальчика с теми людьми, что тебя привезли?
– М-м-м… – замычал Хепсу, не зная, что и сказать, но все же решился: – Видел. Вроде… Один раз. Я ведь у них очень недолго был, меньше одной бессонницы.
– Ладно! – «Сердитый» щелкнул пальцами и кивнул Кызе. – Пойдешь с нами. Там посмотрим.

Глава 15

Хепсу и Кызю провели по длиннющему (гораздо длиннее, чем на первом корабле) коридору со множеством белых дверей вдоль стен и снующими всюду умниками в одинаковых светло-серых одеждах. На Хепсу и Кызю никто не обращал внимания, что несколько приободрило мальчика.
Орбод и Андихе уверенно шагали вперед, изредка кивая встречным. Повернули в другой коридор, затем еще в один… Мальчик подумал, что самому отсюда при всем желании будет не выбраться. Впрочем, он и не собирался. Бежать все равно было некуда. Тем более, пока неизвестно – стоит ли.
Наконец их завели в светлую просторную комнату, заставленную вдоль стен длинными столами и совершенно невероятными предметами. Блестящие и матовые, большие и маленькие – ящики, шары, трубки… От изобилия непонятного у Хепсу закружилась голова. Очень кстати хмурый умник Орбод придвинул к нему кресло:
– Садись и жди. Ничего не трогай! – А потом вместе с улыбчивым Андихе приступил к тестированию Кызи.
Сначала ее раздели… Хепсу вспыхнул и резко отвернулся – так резко, что кресло крутанулось (удивляться мальчик уже устал и воспринял вертлявость кресла как должное), и он вновь оказался лицом к лицу с голой Кызей. И с обалдевшими умниками.
– Девчонка… – сказал один из них.
– Да уж, не мальчик!..
Хепсу слушал, зажмурив глаза. Сердце ее панически колотилось о ребра… Неужели Кызю прогонят? Или вообще… Что вообще, он додумать не успел, потому что услышал следующее:
– А не все ли равно?
– Абсолютно без разницы! Лишь бы все было в порядке.
– Ты заметил, что у нее подошвы не грубые?
– Заметил. Думаешь, она долгоживущая?
– Да ну, перестань! Кто сам себя назовет маложивущим?
– Но она ведь и мальчишкой притворялась!..
– Не знаю… Нет, не верю все равно! Наверное, у их женщин подошвы не изменились. Они же не ходят по лесам – на охоту там, и все такое. А может, только у этой подобное отклонение. Забудь.
Кызе позволили надеть штаны. Хепсу, пунцовый от смущения и переживаний за подругу, открыл глаза. На тело девочки прилаживали цветные нити, такие же, как лепили в корабле Хепсу. Потом Кызю так же заставили приседать, прыгать, бегать… При этом умники переговаривались между собой, ничуть не смущаясь, что мальчик и девочка их слышат. Казалось, их вовсе не принимают за живых людей. Во всяком случае, за разумных.
– Остальное пока в норме, – говорил один.
– Да, в принципе, – подхватывал второй. – Пожалуй, можно оставить себе.
– Удачная сделка, за одну цену – двоих!
– Удачней другое – оба они весят, как один взрослый.
– И что с того?
– Не понимаешь? Можно отправить сразу двоих.
– Зачем это надо?
– Дублирование, подстраховка. Один потеряет сознание – останется второй.
– И второй потеряет…
– Но шансов на успех в два раза больше!
– Согласен… А вес второго кресла?
– Поместятся и в одном. Оно же на взрослого рассчитано.
– Не очень-то будет удобно…
– Потерпят. Все равно недолго.
– В каком смысле? Ты не веришь в успех?
– Да в любом смысле! Если успех – вернутся быстро. Неудача – еще быстрее отмучаются.
– А если это все-таки выверт? Тогда неизвестно, где они вообще окажутся и как долго это будет длиться…
– Тогда мы этого все равно не узнаем. А им тоже, думаю, будет не до удобств.
– Наверное, ты прав… Знаешь, я бы сам с удовольствием слетал! Даже завидую им.
– Когда будем знать, что там такое, – может, и слетаешь.

Хепсу слушал, затаив дыхание, но понял все равно очень мало. Ясно пока было одно: их с Кызей хотят посадить в какое-то кресло и куда-то отправить. Туда, откуда можно и не вернуться. Но один из умников и сам туда хочет «слетать» (непонятное слово!), значит, там должно быть не так уж и плохо.
Умники продолжали тестировать Кызю и вести заинтересовавшую Хепсу беседу:
– Жаль, что они не смогут вести записи… Я не уверен, что оттуда пойдет сигнал.
– Дадим камеру, на кнопку-то они смогут нажать!
– Камера – хорошо, но личные наблюдения – не менее ценны.
– Расскажут. Что-нибудь-то сумеют…
– Лучше бы записывать. Ведь они могут и… того. А записи останутся. Если капсула вернется…
– Ну, что поделать! Не учить же письму маложивущих. Сколько времени уйдет! Да и не верю я, что это вообще возможно. Не зря их безмозглыми называют.
– Я умею писать! – не удержался Хепсу. Последнее замечание умника его неожиданно сильно обидело.
Умники замерли, смешно хлопая глазами. Наверное, так бы они ими захлопали, если бы заговорило кресло. Или стол. Это еще больше обидело мальчика.
– Я умею писать, читать, считать и даже краслить! – выпалил он, вскакивая на ноги. – А вы вот краслить можете?
– Чего мы можем?.. – сглотнул «улыбчивый». Впрочем, теперь его рот перекосило в другую сторону – на улыбку это мало походило.
– Подожди, Андихе! – Орбод пришел в себя раньше напарника. – Ну-ка, подойди сюда! – велел он Хепсу. – На тебе бумагу, карандаш. Садись, пиши!
– Что писать? – хмуро ответил мальчик. Обида на зазнаек еще не прошла.
– Что хочешь. Хотя бы свое имя. Как тебя, кстати, зовут?
– Хепсу.
– Вот и напиши.
– Я другое напишу, – буркнул мальчик. Он уже понял, что будет писать. Он им сейчас покажет, этим умникам, какой он безмозглый!

Хепсу протянул Орбоду листок и с вызовом посмотрел тому прямо в глаза. Это явно не понравилось умнику. Складки на его лице стали еще глубже. Он вырвал из рук мальчика бумагу и принялся читать, с каждой строчкой все больше округляя глаза. К нему подошел Андихе, как всегда криво улыбаясь. Но стоило ему взглянуть на листок, как от улыбки не осталось и следа. Теперь умники стали и впрямь почти близнецами – с одинаково выпученными глазами и полуоткрытыми ртами. Они еще и еще раз перечитывали написанное мальчиком:

Если увидишь, что кто-то – иной,
И не похож на тебя хоть немного,
Ты его слей непременно в отстой
И не дели с ним ни хлеб, ни дорогу.

Если он слаб – издевайся над ним,
Если силен – навалитесь гурьбою!
В мире твоем нету места таким,
Кто различается чем-то с тобою!

Коль он другой, значит, он виноват —
Бей со всех сил кулачищем железным!
Может, он чей-то там сын или брат,
Но для тебя он – никто, бесполезный…

– Ты что тут понаписал?! – взревел вдруг Андихе, сжимая кулаки. Теперь он не казался улыбчивым, хоть губы его и скривились. Еще немного, и он, наверное, действительно бы принялся бить мальчика «со всех сил». Но вмешался Орбод, придержав напарника.
– Что это? – спросил он, заслонив того спиной от мальчика. – Что это такое?
Хепсу молчал. Не рассказывать же умникам о придуманной им игре словами! Пусть думают, что хотят. На то они и умники.
– Не молчи, ответь! – настаивал «сердитый» умник. Только он был теперь не сердитым, а каким-то растерянным. – Я не буду на тебя злиться, и Андихе тоже больше не будет, но нам важно знать: что такое ты написал? Мы поняли, что ты умеешь писать. Но ты ведь не сам придумал это? – Он потряс бумажкой с краслом.
– Сам, – буркнул Хепсу.
– Ты обманываешь. Такое не может написать… – Орбод запнулся и отвел глаза.
– …Бесполезный? Безмозглый? – невесело ухмыльнувшись, предложил окончание фразы мальчик. – Только я не обманываю. Я вообще не привык обманывать.
– Давай проверим его! – Из-за спины напарника выскочил второй умник. – Давай!
– Как мы его проверим?
– Пусть напишет еще такую… штуку! Только скажем ему, о чем писать.
– В принципе, да, можно. Только что мы можем предложить?
– Пусть о нас напишет! И о ней вот. – Андихе кивнул на Кызю, которой очень понравилось, какое впечатление произвел на умников красл.
– Сможешь? – посмотрел Орбод на Хепсу.
– Смогу. Только не обижайтесь, если что. Особенно вот он. – Мальчик показал на «улыбчивого».
– Не буду, не буду! – потер ладошки Андихе. – Если напишешь. А нет – обижусь, и очень сильно! За обман.
Хепсу взял бумагу и сел в кресло. Задумчиво посмотрел на умников, перевел взгляд на Кызю, улыбнулся и принялся быстро чиркать карандашом.
– Вот! – вскоре сказал он, протягивая умникам листок. Те сразу склонились над ним.
– Я тоже хочу знать, что он про меня написал! – пискнула девочка, расталкивая мужчин.
– И ты, что ли, умеешь читать? – хмыкнул Орбод. – Ну и маложивущие пошли!..
– Все маложивущие умеют читать! – презрительно фыркнула Кызя и задрала нос. – С рождения!
– Ну-ну, – улыбнулся Орбод и подвинулся, пропуская девочку к бумаге. – Читай! Про тебя он хорошо написал, не то что про нас.
– Да уж, – буркнул Андихе, но, помня про обещание, продолжать не стал.
Кызя прочла. Причем, вслух и с выражением:

– Передо мной два дядьки в сером:
Один – с улыбкою кривой,
Другой – угрюмый. И без веры
Они беседуют со мной.

Кричат, фырчат, ругают громко —
Я понял, что пропал уже…
Светловолосая девчонка
Одна лишь дарит свет душе.

– М-да, – почесал затылок Орбод.
– Теперь поверили? – спросил Хепсу.
– М-да, – снова сказал умник. – Теперь поверили. Пойдем-ка, Андихе, выйдем.
Умники отправились в коридор, плотно прикрыв за собой дверь. Хепсу сразу же бросился к Кызе:
– Ты как в корабле оказалась?!
– Я ведь сказала отцу: если он тебя продаст, я убегу. Вот и убежала. Я тоже обманывать не привыкла.
– Но как ты теперь вернешься?
– Я и не собираюсь никуда возвращаться, – фыркнула девочка. – Отцу я все равно не нужна. У него только деньги на уме! И делишки их грязные мне надоели.
– А здесь ты вообще пропадешь!
– Это мы еще посмотрим! Слышал, на нас лекарства не собираются испытывать.
– Нас собираются куда-то отправить. В какой-то капсуле… В одном кресле.
– Ну и ладно. Зато вдвоем. Со мной не пропадешь! – улыбнулась девочка.
У Хепсу такой уверенности почему-то не было.

Глава 16

Орбод вернулся один. И сказал, отведя взгляд в сторону:
– Ты умный парень, Хепсу. Но это ничего не меняет. Вернее, меняет, но в лучшую сторону. Для нас – в лучшую. Будешь вести записи во время эксперимента.
– Что такое «эксперимент»? – нахмурился мальчик. – Куда вы собираетесь нас отправить?
– Вам все расскажут позже… – Умник заметил, как огорченно застыло лицо паренька, и махнул рукой: – Ладно, расскажу вкратце! Садитесь. – Сам он тоже сел в кресло и закинул ногу на ногу. – Вы уже видели реактивные корабли. Даже поездили в них. А вот ты, Хепсу, никогда не задумывался, что будет, если поставить корабль на корму и включить двигатель?
Хепсу ошарашенно замотал головой. «А ведь и правда? – изумился он. – Что будет? Почему мне это не приходило в голову? Ведь так интересно!..» Глаза мальчика заблестели, и он выпалил:
– А что будет?
– Корабль подпрыгнет и упадет. Потому что создан для того, чтобы двигаться горизонтально. Но если сделать корабль немного иной формы, с более мощными двигателями, с другими особенностями…
– То он полетит вверх! – догадался Хепсу.
– Правильно. Он полетит вверх. И мы сделали такой корабль.
– Но зачем лететь вверх? Там же ничего нет! Только небо, – пискнула Кызя, которая слушала умника, разинув рот.
– Вот мы как раз и хотим узнать, что там, в небе! – Глаза Орбода заблестели. По всему было видно, что ученого и впрямь это интересует.
– Ты сказал, что такой корабль уже есть, – выдохнул мальчик. – Вы запускали его в небо?
– Мы запускали два корабля. Один прямо отсюда, с острова. Но мы не учли, что при большой скорости воздух становится ощутимой помехой! – Увлекшись, Орбод забыл, что перед ним дети, к тому же – маложивущие, и стал говорить не очень понятно. – Сила трения оказала существенное влияние, тяги двигателей не хватило, чтобы проткнуть атмосферу, и корабль упал. Но все равно это был успех. Мы поняли, что корабли могут летать! И второй корабль мы запустили с основы, вдали от островов, там, где нет воздуха. – Умник замолчал, мечтательно закрыв глаза.
– И что?! – дуэтом воскликнули Хепсу и Кызя. А мальчик добавил:
– Что рассказал… тот, кто сидел в корабле?
– В корабле, к счастью, никто не сидел. Там были только приборы: камеры, визоры, самописцы… Часть из них должна была передавать нам данные во время всего полета, другая часть – только фиксировать и записывать.
– А кто же управлял кораблем? – изумился Хепсу.
– Мы. Отсюда. Есть специальные способы, это долго объяснять. И на самом корабле, в спускаемой капсуле, были устройства, которые должны были включить посадочный двигатель…
– Он не включился? Корабль разбился?!
– Нет, не разбился. Он вообще не вернулся.
– Но почему? – Хепсу даже вскочил и замахал руками. – Он улетел за небо? У неба тоже есть край?!
– Вот в этом-то и весь вопрос! – Умник торжественно поднял палец. – Есть мнение, что как раз никакого края не существует. Небо – это то, что у нас под ногами!
Хепсу вновь рухнул в кресло. Его глаза блестели не меньше, чем у Орбода, черные волосы взъерошились.
– Не понимаю, – сказал он таким голосом, что у Кызи покрылась пупырышками кожа. – Как это?..
– Возможно, мир замкнут! – радостно возвестил умник. – Он вывернут наизнанку! Но не в трех измерениях, а в четырех или даже больше. И сгиб этого выверта – над нами. И одновременно – под нами тоже. Похоже, что и небо, и основа – это одно и то же.
Хепсу уже догадался, что основой Орбод называет гладь бездонного «озера». Но то, что рассказывал ученый, не укладывалось в его голове.
– Почему вы так думаете? Ведь это только измышление?..
– Тот корабль… – Орбод зачем-то понизил голос, и он зазвучал таинственно и загадочно. – Когда он поднялся очень высоко и мы потеряли его из виду, кто-то случайно посмотрел вниз, на основу…
– Он увидел его там?! – ахнул Хепсу.
– Он увидел гаснущую искорку. Мы не сразу поняли, что это может быть, ведь там, в глубине, так много искорок! Но все они неподвижны. А эта двигалась, угасая. И мы предположили, что это наш корабль.
– Но он что-то передавал? Ты сказал, там были… приборы.
– Он передавал до тех пор, пока не исчез. Ничего интересного мы не увидели.
– И вы хотите, чтобы это увидели мы?! – голос мальчика задрожал от восторга.
– Да. Но чему ты так радуешься?
– Но как же?! Что может быть интересней: увидеть то, что никто не видел, узнать то, что никто не знает?
– Вы вряд ли сможете вернуться…
– Ну и что! Ведь там тоже есть земли!.. Ведь те искорки – это большие миры?
– Что?! – теперь подскочил Орбод. – Откуда ты это знаешь?!
– Я… не знаю. – Хепсу чуть было не сказал про Учителя и его измышления. – Просто подумал. Это чужие миры светятся там, внизу. Только они очень далеко и кажутся отсюда пылинками. Ведь такое может быть?
– Ты не бес-по-лез-ный!.. – выдавил ученый, хлопая одеревеневшими губами. – Ты настоящий умник!.. Мы сами лишь недавно выдвинули такую теорию…
Хепсу стало очень приятно. Губы его расплылись в улыбке. А вот Орбод его радость не поддержал:
– Только вы вряд ли долетите до этих миров… Они очень, они ужасно далеко! В капсуле кончится воздух, вы умрете, – да что там! – умрет не одно поколение долгоживущих, пока корабль достигнет одного из миров. Если это и правда миры, а не какая-то светящаяся пыль.
– Тогда мы можем повернуть корабль назад. Только вы нас научите, как это делается.
– Если будет куда поворачивать, – вздохнул умник, опускаясь в кресло. – Кто знает, как выглядит оттуда край неба. – Он грустно улыбнулся, повторив придуманную мальчиком фразу.

А потом начались долгие бессонницы учебы и тренировок. Узнав, что двое юных маложивущих не такие уж безмозглые, умники придумали для них более сложную программу, чем предполагалось вначале. Им даже сделали два отдельных кресла, хоть они и весили больше, чем одно «взрослое». Но если в первоначальном плане ни о каком ручном управлении кораблем речи не велось, то теперь появилась надежда, что пилоты смогут развернуть капсулу и вернуться домой. А для этого нужна была свобода движений. Все органы управления тоже дублировались – кто знает, что может случиться с детьми в полете. Впрочем, слово «дети» не употреблялось вовсе, словно умники стеснялись произносить его вслух. Все понимали, что поступают ужасно, рискуя детскими жизнями, но каждый оправдывал себя тем, что это не дети, это – маложивущие. Все равно их век короток; ну какая разница, проживут они на несколько сотен междусоний больше или меньше!.. И все-таки к ним обращались только по именам или называли официальным термином – «пилоты». Им выдали такую же, как у всех, светло-серую одежду, и теперь они почти не выделялись среди умников. Разве что ростом. Но и к этому все быстро привыкли. Дети перестали быть детьми.
Хепсу впитывал новые знания с жадностью, словно утолял настоящий голод. Не все он понимал сразу, но не было и ничего такого, что он отказывался понимать. Ачаду не зря выделял этого черноволосого мальчишку среди прочих учеников: он не просто умел учиться – учиться он хотел и любил. Впрочем, это был уже не тот мальчик, каким знал его Учитель. Хепсу изменился даже внешне. Ему коротко остригли черные космы, и лицо стало более «взрослым». В темных глазах появилась решительность. Он вообще выглядел теперь уверенным в себе человеком, четко видящим цель. Пусть эта цель и могла оказаться единственной в жизни.

Во время обучения Хепсу, узнав о существовании приемопередатчиков, невольно вспомнил об отцовском «маяке». Теперь он знал, как тот действовал, видел такие – даже более совершенные – уже не раз, умел с ними работать… И однажды не удержался и спросил у Орбода прямо, не уходил ли с острова некий умник, очень-очень давно. Мальчик не стал скрывать, что человек с передатчиком одно время жил в их селении. Он не стал рассказывать только, кем ему приходился этот человек.
Орбод удивленно посмотрел на Хепсу и ответил, что один ученый действительно сбежал с острова, похитив небольшой корабль. Только умник скрыл от мальчика кое-что. Тот человек сбежал после того, как во время неудачного опыта погибло сразу три десятка маложивущих. Ученый предвидел, что опыт закончится трагедией, отговаривал, как мог, руководителя, но его не стали слушать. К тому же все знали, что ученый странно относится к бесполезным – словно к нормальным людям. Вот и посчитали его предупреждения перестраховкой. А после аварии тот сбежал. Правда, вернулся потом, через несколько сотен междусоний. И, разумеется, был посажен в исправу, где, наверное, и находится до сих пор. О возращении ученого и об исправе Орбод мальчику рассказал. Тот сжал губы, нахмурил брови, но промолчал. И стал заниматься еще усерднее, словно хотел защитить доброе имя отца, продолжая его дело.

Кызя тоже училась старательно и делала определенные успехи. Но в ней все же было еще слишком много детства, хоть и говорят, что девочки взрослеют быстрее. Она не могла подолгу сидеть на одном месте, ей недоставало движения, свободы, наивных маленьких глупостей. Иногда девочка плакала, и Хепсу, не умеющий утешать, неуклюже топтался в таких случаях рядом и чувствовал себя ужасно.
Однажды он решился и заговорил с Кызей, когда та, вздрагивая худенькими плечиками, склонилась над столом и закрыла лицо руками.
– Кызя, хочешь, я побеседую с Орбодом? Я постараюсь его уговорить…
Девочка, уткнувшись носом в сгиб локтя, что-то невнятно пробубнила.
– Что? – переспросил Хепсу и, не дождавшись ответа, продолжил: – Я ведь смогу справиться сам, один! Мне не нужен дублер. Да и корабль станет легче, а значит – надежней.
– Значит, я тебе мешаю? – Кызя подняла красное и мокрое от слез лицо. – Хочешь от меня избавиться, да?
– Да что ты такое говоришь?! Но я ведь вижу, как тебе трудно и… страшно, наверное.
– Страшно?! – От возмущения Кызя даже перестала всхлипывать. – Да ты вообще знаешь, что такое страшно? Когда убегаешь по лесу от исправников и ждешь, что вот-вот в спину шлепнется пуля? Когда толпа пьяной швали врывается в поселок, убивая всех подряд? И маму… И уже не боишься, а хочешь, чтобы скорее убили тебя… – По щекам девочки вновь потекли слезы, но она не стала прятать лицо.
– Да, я знаю, что такое страшно. – Хепсу смотрел прямо в глаза подруги. – Страшно, когда ты один. Когда ты – бесполезный. Когда ты беспомощный. Страшно умирать в одиночестве, когда вверху свет, а внизу тьма, и больше ничего нет вокруг. Страшно терять близких. Моя мама тоже умерла…
Кызя в очередной раз всхлипнула, но тут же сердито мотнула головой, будто стряхивала слезы.
– Ладно, все! Значит, самое страшное у нас позади. И перестань говорить ерунду! Один, сам…
– Но ты ведь не хочешь лететь… – начал было Хепсу.
– Вот еще! – знакомо фыркнула Кызя, и на сердце у мальчика потеплело. – Еще как хочу! Улететь, чтобы никого здесь больше не видеть! Только тебя… – Она досадливо поморщилась. Видимо, последняя фраза сорвалась с языка случайно. А Хепсу замер и почувствовал, что лоб и щеки стали горячими, а сердце ухнуло и подпрыгнуло к горлу.

И вот, наконец, это случилось. Ученые, задействованные в проекте, собрались в демонстрационном зале с большим экраном в полстены. Разумеется, Хепсу и Кызя тоже были там и даже сидели в первом ряду. Вел заседание Орбод. Он и руководил всем проектом, которому с легкой руки Хепсу дали название «Край неба».
Говорили в основном о том, что и так уже было известно. Цели, задачи, значимость полета для науки… На экране высвечивались знакомые формулы, схемы… Но Хепсу все равно смотрел и слушал внимательно – он мог слушать об этом сколько угодно! А вот Кызя откровенно заскучала. Стала покачивать ногами, толкать мальчика локтем, вертеть головой. Немного оживилась лишь, когда стал говорить Зомрот, самый старый среди умников, хотя и не самый значимый.
– И все-таки я не понимаю, – задребезжал он тонким надтреснутым голосом, – зачем обязательно посылать людей? Можно поставить автоматическую систему, которая через определенное время развернет корабль. Записи от руки – это не довод, это просто смешно! Приборы запишут все куда точнее и лучше.
– Уважаемый Зомрот, – поднялся умник, имени которого Хепсу не помнил. – А если твоя система развернет корабль в тот самый момент, когда только-только начнется самое интересное? А если некие электромагнитные и прочие неведомые нам излучения и поля выведут из строя камеры и самописцы, размагнитят носители информации? К нам вернется пустая болванка – и что это нам даст?
– Ваши поля убьют детей. – Зомрот был единственный, кто не стеснялся этого слова. – Трупы не смогут развернуть корабль. И что это нам даст? – В старческом голосе дребезжал сарказм.
Слово вновь взял Орбод. Он отчего-то досадливо хмурился.
– Зомрот, система, о которой ты говоришь… Сколько тебе нужно времени для ее разработки?
Хепсу, внимательно ловивший каждое слово, недоуменно заморгал. Неужели Орбод передумал их запускать? Неужели послушался этого полоумного старца? «Старец» между тем сказал:
– А она уже давно готова. Мы сделали ее сразу, как не вернулся второй корабль…
– И ты молчал?!
– А ты спрашивал?
– М-да, это наша ошибка, – неожиданно согласился Орбод, и сердце мальчика екнуло. – Такую систему обязательно нужно установить на корабле. Но пилоты должны будут ее отключить, если не потеряют сознания. Она сработает только в том случае… если корабль окажется неуправляем.
«Молодец, Орбод! – расплылся в улыбке Хепсу. – И старик тоже молодец. Хорошую штуку придумал! Так и нам безопаснее будет».
– Сколько времени нужно для установки системы? – спросил Орбод.
– Можно управиться и сегодня, – проворчал старик. – Для большей гарантии нужна еще одна бессонница…
– Хорошо. Значит, старт корабля назначаем на послезавтра.

Глава 17

Корабль для занебесного полета был огромен. Разумеется, Хепсу видел его и раньше, мало того – изучал его на занятиях, много раз сидел в пилотской кабине. Но сейчас, когда летающая махина лежала на черной глади «озера», закрепленная позади корабля-тягача на широченных полозьях, по сравнению с этим тягачом она казалось поистине гигантской! А ведь тот сам едва уступал размерами пиратскому кораблю, на котором Хепсу удалось «прокатиться» впервые.
Хепсу знал, почему так велик корабль. Для подъема на большую высоту требовалось очень много горючего. Так что, по сути, основная часть корабля представляла собой огромный бак. Точнее, баки, поскольку по мере опустошения они должны были сбрасываться, уменьшая тем самым общий вес корабля. По сути, в конце полета от него должна была остаться одна маленькая капсула с пилотами и научным оборудованием да небольшой бак с горючим для мягкой посадки. Если, конечно, до нее дело дойдет… Хепсу об этом пока старался не думать. Главное – залететь за «край неба», посмотреть, что там. А дальше видно будет.
Откровенно говоря, если бы ему предложили слетать туда и заранее предупредили, что назад вернуться будет невозможно, он бы все равно, наверное, согласился… Хотя кто бы тут спрашивал его согласие! Только вся беда, что он летит не один. С ним будет Кызя, а значит – вернуться надо во что бы то ни стало. Эта девочка не должна погибнуть! Несмотря на Кызино фырканье, Хепсу еще раз поговорил с ней накануне полета. Он очень просил, чтобы она согласилась остаться. Насколько ему было бы легче, если бы его сердце перестало разрываться от тревоги за девочку! Но та не просто фыркнула в ответ, а, похоже, еще и всерьез обиделась. По крайней мере, с тех пор ни разу с Хепсу не заговорила.

До места запуска добирались недолго. Хепсу и Кызя сидели уже на своих местах в капсуле. Ведь когда корабль поднимут вертикально, та окажется на большой высоте – забраться в нее станет невозможно. Конечно, для этого можно использовать тот же подъемник, но тогда пилотов придется одевать в защитные гермокостюмы, ведь стартовая площадка находилась вне атмосферы. А это – лишний вес для корабля. Да и зачем нужны громоздкие костюмы во время полета? Ведь капсула герметична. Так что юных пилотов одели в легкие, но прочные комбинезоны из блестящей светло-серой ткани и прорезиненные короткие сапожки белого цвета.
Хепсу и Кызя молчали всю дорогу до старта. И без того нервничающего за девочку, Хепсу ее молчание сильно расстраивало. В конце концов, когда прибыли на место и корабль стал медленно подниматься, мальчик не выдержал:
– Кызя! Ну сколько можно дуться? Я прошу у тебя прощения. Извини, а?
Девочка отвернулась и с преувеличенным вниманием стала изучать гладко-черный пейзаж на обзорном экране. Она не собиралась прощать этого маленького умника так быстро. Да нет, если честно, она его уже простила! Ее и саму давно подмывало заговорить, извиниться, даже поплакать, прижавшись к плечу друга… Но что-то не давало это сделать, какое-то дурацкое чувство, словно бы втайне от нее самой поселившееся в душе. Непонятно, что такое с ней вообще происходит! Почему ей так важно стало быть все время рядом с Хепсу? Ведь и обиделась она на него, потому что испугалась, что он хочет улететь без нее! По-настоящему испугалась. Ведь если Хепсу улетит один и не вернется, что она будет делать без него? Как будет жить дальше? И зачем?
Девочка вздрогнула от неожиданно громкого звука. Казалось, ее чувства, ее мысли вырвались вдруг наружу и зазвенели, обволакивая все вокруг нежным теплом, освещая невидимым светом!.. Кызя повернулась к мальчику и замерла, широко распахнув серые глаза. Хепсу держал возле губ непонятную штуковину, состоящую из нескольких блестящих трубок, и дул в нее. Трубочки были разной длины и толщины; выровненные по верхним краям, они крепились поперек черной тонкой пластиной, очень напоминая один из приборов, и Кызя не сразу поняла, что чарующие звуки льются именно из них.
– Что это? – восторженно спросила она, когда мальчик убрал от губ трубочки и с доброй улыбкой заглянул ей в глаза.
– Это дусос, – ответил Хепсу, продолжая улыбаться. – Когда-то я сделал такой из дерева – еще там, дома… Но я потерял его, когда разбился корабль, на котором меня везли пираты. А недавно я попросил Орбода сделать мне такой, только уже из металла. Я начертил схему – она ведь очень простая! – подобрал нужные трубки по звучанию, и вот…
– Но как ты научился делать так… красиво? Как называется то, что ты делаешь на этом… дусосе?
– Я не знаю, – пожал мальчик плечами. – Правда, не знаю. Получилось случайно. Я еще маленьким любил дудеть в трубочки дусоса. А потом догадался, что от размера трубочки зависит звук – он может быть тонким и басистым, нежным и грубым… Звуки – они словно живые, только надо это суметь услышать. Тогда я собрал несколько разных трубочек вместе – и вот что получилось.
– Удивительные звуки! – прошептала Кызя. – Удивительные!..
– Вот, – обрадовался Хепсу, – давай и назовем это – «удизв»! «Красл» – красивые слова, а «удизв» – удивительные звуки!
Девочка поморщилась:
– «Удизв» – не красиво! Так не должно называться это чудо.
– Ну… – задумался мальчик. – Тогда «звуди». Так лучше?
– Ага, – улыбнулась девочка и протяжно повторила: – Зву-у-уди… Да, так хорошо.
– Между прочим, – сказал Хепсу, довольный, что подруга больше не сердится, – я и красл новый придумал. Хочешь послушать?
– Конечно, хочу!
– Правда, я хотел прочитать его, когда мы взлетим…
– Когда взлетим, еще раз прочтешь! Ну, давай! Я не смогу так долго терпеть…
– Ладно, слушай…

Будьте счастливы! Мы улетаем,
За край неба хотим заглянуть.
Что увидим, и что мы узнаем —
Постараемся людям вернуть.

Может, нет его, этого края,
Как познания нету краев…
Будьте счастливы! Мы улетаем.
Ждут нас искры далеких миров.

Хепсу замолчал и посмотрел на подругу. Кызя просто задохнулась от восторга:
– Это… Это так здорово!.. – Она наклонилась вдруг к Хепсу и быстро чмокнула его в щеку. Пришла очередь задыхаться мальчику.
– Э-э-э… – промычал он, стремительно краснея. – Спасибо…
– Глупый, – улыбнулась девочка. – Это тебе спасибо.
Впрочем, обмен любезностями пришлось прекратить – корабль, вздрогнув, замер. Теперь, когда нос его целился в небо, Хепсу и Кызя оказались лежащими на спинах. Может, положение это и выглядело нелепо, но ученые рассчитали, что при старте корабль – разумеется, вместе с пилотами – будет испытывать перегрузки. Многие опасались, что юные организмы их не выдержат и пилоты непременно потеряют сознание. Тогда стали думать, как уменьшить вредное воздействие перегрузок. Оказалось, что для этого пилотам лучше лежать на спине. Видеть то, что творится «за стенами» они прекрасно могли из любого положения: экран наружного обзора опоясывал всю внутреннюю поверхность капсулы на манер своеобразной «обшивки» – не зная, что это экран, можно было подумать, что никакой оболочки вокруг нет вовсе. К тому же, перед обоими креслами были установлены дополнительные экраны с пультами – любой участок окружающего пространства можно было вывести на них, увеличить, как нужно обработать… Сейчас же на этих экранах появилось суровое лицо Орбода, которое, впрочем, выглядело скорее испуганным.
– У вас все в порядке?
– В порядке, – ответил Хепсу. – Что-то не так?
– У вас пульс зашкалило… у обоих! Точно все в норме?
– Да все в норме, не переживай, – ответил умнику мальчик и украдкой подмигнул Кызе. – Это мы обрадовались, что корабль поднялся и не грохнулся.
Девочка прыснула. Орбод нахмурился:
– Не время шутить. Проверьте еще раз показания всех приборов. После вашего доклада о готовности начинаем обратный отсчет. У нас все готово.
Юные пилоты справились с задачей быстро. Проверить показания – дело нехитрое, все учено-переучено. Да и будь что не так, уже завыла бы сирена, замигали тревожные индикаторы.
– Орбод, все в норме, – сказал Хепсу. Он стал вдруг настолько спокоен, что сам удивился. Подумать только – сейчас ему предстоит такое, о чем еще сотню междусоний назад он не только мечтать, а вообще измышлять не пытался! Казалось, вот сейчас-то и должно выскакивать из груди сердце!.. А оно билось себе и билось, обыденно и равномерно, словно и не в пилотском кресле находился Хепсу, а валялся на лежанке в старенькой своей хижине…
Орбод будто подслушал мысли мальчика:
– Да, понял. У вас тоже все показатели пришли в норму. У Хепсу пульс даже стал, как у сонного. Не заснул там?
– С тобой уснешь, – улыбнулся Хепсу. – Вот стартуем, вырублю связь и отосплюсь.
Орбод страдальчески поморщился:
– Хепсу, я же просил не шутить!
– Ладно, все. – Хепсу стал серьезным. – Давай отсчет!
– Хорошо, даю… Удачи вам, ребята. И… если что… Вы уж… – Умник закашлялся и отвернулся.
Хепсу ничего не ответил, Кызя фыркнула. На экранах возле кресел замигали цифры в убывающем порядке. Голос Андихе четко дублировал их.
Когда прозвучало: «Один!», корабль затрясся, послышался нарастающий гул. На экранах как были – светлый верх, черный низ, – так и остались. Не понять: стоит корабль на основе или уже оторвался. И тут раздался крик Кызи:
– Хепсу! Летим!!! Давай красл!
А у Хепсу вдруг выскочило все из головы… Вот только что был спокоен, как булыжник, а сейчас растерялся. Он все же раскрыл рот и прохрипел:
– Будьте!.. – А дальше забыл.
Девочка удивленно посмотрела на него, с трудом повернув голову из-за навалившейся перегрузки. Хепсу хотел пожать плечами, но из-за той же перегрузки, ставшей уже и вовсе невыносимой, это получилось у него не очень убедительно. А ведь надо еще было вести записи! Орбод настоятельно просил делать их с самого момента старта. Но даже дотянуться до планшета с бумагой мальчик сейчас не мог. Поэтому он прохрипел лишь: «Стартовали нормально, летим…», считая, что пока и этого хватит умникам с избытком.
А Орбод уже надрывался сквозь помехи на экране:
– Хепсу, Кызя! Приборы?!
– Двести… – процедил сквозь зубы мальчик.
– Что «двести»?!
– А что «приборы»?.. Слушай, отстань… – Красная пелена повисла перед глазами Хепсу. Звон в ушах заглушал рев двигателей. Мальчик понял, что сейчас потеряет сознание. Кызя молчала. Хепсу, сделав неимоверное усилие, повернул голову. Но сквозь сгустившуюся кровяную завесу он ничего не смог разглядеть.
– Кы-ы-ызя!.. – Губы отказывались разлепляться, язык намертво прирос к зубам, получился бессвязный стон.
И тут же все оборвалось. Просто все.

ЧАСТЬ 3. УЧИТЕЛЬ И ВОЙНА

Глава 18

Ачаду несколько раз обошел корабль в надежде, что Хепсу где-то неподалеку. Увы, надежда не оправдалась. Тогда Учитель принялся кричать. Он едва не сорвал голос, но кроме боли в горле никакого результата не получил. Только теперь ему стало по-настоящему страшно. Хепсу не мог сам уйти далеко. Во-первых, он еще не оправился от ранения, а во-вторых – куда ему было идти? Что же получалось: ученика похитили? Или напали дикие звери?
Учитель снова ринулся в корабль. Внимательно, хоть и сильно волнуясь, осмотрел место их недавнего заточения. Присел, заглянул под лавки. Под одной валялся мешок мальчика, пустой. Нет, не пустой! Учитель нащупал сквозь грубую ткань нечто твердое. Запустил внутрь руку, вынул самодельный дусос.
«Вот как! – подумал Ачаду. – Хепсу вряд ли оставил свою любимую игрушку. Значит, его и впрямь либо похитили, либо…» Про второе «либо» Учитель додумывать не захотел. Впрочем, если бы здесь были звери, то… Он осмотрелся еще раз. Пятнышко крови на полке. Это Хепсу ударился головой. Больше крови не видно – значит, все же не звери! Это давало надежду. Но Учитель все равно не знал, что делать, с чего необходимо начать.
Эх, если бы он был охотником! Те умели читать следы, как сам он читал записи на бумаге. Но фразы и предложения следов – да что там фразы, даже элементарные буквы! – были ему неподвластны. И все-таки он вылез наружу. Уставился на землю, словно и вправду ожидал увидеть на ней слова.

Слов он, конечно, не увидел, но трава возле корабля была примята. Впрочем, он сам тут немало потоптался… Ачаду поднял голову, посмотрел на кусты и деревья. Вон у того сломана ветка! Или это он оттуда вышел? Вон шевелятся кусты. А из них торчит какая-то палка. И направлена прямо на него. А вот и глаза блеснули из кустов.
– Стой, где стоишь! – приказали глаза и злобно прищурились. А может быть – весело. Но Ачаду показалось, что злобно. – Стой!
– Я стою, – сказал он как можно спокойней.
– Брось эту штуку! – потребовал голос из куста. – Брось, говорю!
– Какую? – не понял Ачаду. Поднял руки и только сейчас заметил, что все еще держит дусос. – Это игрушка, – сказал он кусту.
– Брось, я сказал! – Черная палка неприятно дернулась сверху вниз и обратно. Ачаду нутром почувствовал, что от нее исходит нешуточная опасность. Он аккуратно положил дусос на землю. – А теперь подойди к кораблю. – Ачаду решил не спорить и подошел к блестящему боку. – Расставь ноги, руки подними, раскинь и положи на обшивку.
Проделав и это, Ачаду наконец сказал:
– Вы напрасно меня боитесь. Я не представляю опасности. Напротив, я стал жертвой…
– Помолчи, а? – раздалось над самым ухом. Надо же, как быстро и бесшумно подошел незнакомец!
Жесткая ладонь пробежалась по набедренной повязке.
– Повернись. Руки не опускать!
Ачаду медленно повернулся. Перед ним стоял коренастый, заросший по самые брови жестким черным волосом мужчина. На нем болтался грязный серый балахон, напоминавший накидку старейшины. Ростом человек едва доставал Учителю до подбородка. Но колючий взгляд из-под сдвинутых бровей, напоминающих болотные кочки, о разнице в росте заставил быстро забыть. Да и черная палка в жилистых руках, почти упершаяся в живот Ачаду, не располагала к измышлениям о возможном сопротивлении.
Стараясь придать голосу побольше доброжелательности, Учитель спросил:
– Вы не видели здесь мальчика?
– Здесь я буду спрашивать! – рыкнул мужчина. – Я!
– Хорошо, я отвечу, – кивнул Ачаду.
Человек кивнул на голые ступни Учителя:
– Маложивущий?
– Так меня называли, – помедлив, ответил Ачаду.
– Кто называл? – В рыке заросшего мужчины послышался смешок. – Кто, спрашиваю!
– Хозяева этой… этого корабля.
– Где они?
– Думаю, что погибли. Там, дальше, – Ачаду кивнул в сторону просеки, – лежит нос корабля. Внутри кровь, сажа и пепел. Похоже, внутри был взрыв и пожар.
– Откуда ты взялся? А? Откуда?!
– Эти люди, из корабля, забрали меня и моего ученика с нашей земли.
– С какой земли? Название?! – Глаза незнакомца сверкнули, а палка в руках дрогнула.
– Название? – удивился Учитель. – Никакого названия, просто земля. Никто у нас не знает, что есть другие земли…
– Бесполезные, – презрительно сплюнул мужчина. – Какой с вас толк… – Он опустил наконец палку и подошел к лежавшему в траве дусосу. Поднял, брезгливо зажав двумя пальцами, осмотрел со всех сторон. – Игрушка? А ну, покажи, как с ней играть!
Ачаду бережно принял дусос, поднес к губам. «Как там делал Хепсу? Вроде бы двигал трубочки возле рта и дул в них…» Учитель дунул. Игрушка издала жалобный писк. Незнакомец громко захохотал:
– Хороши игры безмозглых! Ха-ха-ха! У вас и впрямь нет мозгов!.. Хороши игры!
– Что вы от меня хотите? – нахмурился Ачаду. Оскорбления стали ему надоедать.
– Да уже, наверно, ничего не хочу, – осклабил кривые редкие зубы мужчина. Оценивающе глянул на Учителя, сощурился. – Драться умеешь?
– Мне незачем драться. Я – Учитель.
– Ха-ха-ха! – согнулся незнакомец. – Учитель! Ха-ха-ха!.. Чему и кого ты учишь, безмозглый?! Таких же безмозглых – мочиться не на людях, а в кустах? Ха-ха-ха! Учитель!..
А вот это уже доконало Ачаду. Обычная невозмутимость исчезла. На смену ей пришла неожиданная ярость. Не задумываясь, Учитель сжал кулак и с размаху ударил в склонившийся лоб. Незнакомец, неловко взмахнув руками, кувырнулся на спину. Черная палка отлетела в сторону. Ачаду в два прыжка оказался возле поверженного и придавил ему ногой горло. Скрюченные пальцы мужчины заскребли по грубой коже подошвы маложивущего. Ярость – почти неведомой ранее силы – клокотала в горле самого Учителя:
– Мразь! Если ты еще раз назовешь нас безмозглыми!..
Судорожно разевая рот и выпучив налитые кровью глаза, оскорбитель замолотил слабеющими руками по голени Ачаду. Тот слегка отпустил горло противника. Оттуда послышался сип:
– Не-е бу-ду-у…
– Что не будешь?! Я не слышу!
– Не буду-у называ-ать безмо-озглыми-и!..
– Ты опять сказал это слово?! – Ачаду вновь надавил на горло. Мужчина захрипел и замотал головой, брызжа слюной и слезами.
Учитель снял ногу с горла, отошел, разыскивая в траву отлетевшую палку. Найдя, поднял ее и наставил на лежавшего до сих пор человека.
– Нет, нет! – захрипел тот, зажимая руками горло. Низ серого балахона потемнел. Резко запахло мочой. Лежащий человек затрясся и, быстро перебирая ногами, пополз, извиваясь и скуля.
«Ладно, хватит! Что я делаю?!» – вспыхнуло в голове у Ачаду. Вид пресмыкающегося противника вызвал в нем одновременно прилив жалости и омерзения. Сразу пропала ярость. Зато руки отчаянно задрожали и часто заклацали зубы. Ачаду хотел отбросить непонятную палку, но, одумавшись, перекинул ее через плечо за болтающийся ремень.
– Вставай! – бросил он скрюченному бородачу.
– Не бей! – заскулил тот, вжимаясь в землю. – Не надо, не бей!
– Вставай, я тебя больше не трону. Если ты сам…
– Нет-нет-нет! – замахал мужчина руками и встал на колени. – Я больше ничего такого не буду! Не буду!.. – Однако на ноги он подниматься не спешил. А может быть, они его просто не держали.
Тогда Ачаду сам опустился на корточки.
– Теперь ты мне ответишь на кое-какие вопросы.
– Хорошо! Отвечу! Конечно, отвечу! – закивал стоящий на карачках человек.
– Ты бы хоть сел тогда, – поморщился Учитель. – А то как животное…
Мужчина, тряся коленями и мелко подергивая головой, сел. Глаза его теперь не казались колючими – мокрые, белесо поблескивающие, они напоминали два плевка на темном от страха и слипшихся волосьев лице.
– Как тебя зовут? – спросил для начала Ачаду.
– Азаравд. Меня зовут Азаравд!
– Кто ты такой, Азаравд, и что здесь делал? Только правду говори!
– Правду! Только правду! – завращал выпученными глазами мужчина. – Я… Мы… Живем тут… там, – он махнул рукой на лес, – близко, я покажу! Я услышал твой крик, хотел помочь, пришел…
– И помог? – сощурился Учитель.
– Да! То есть нет… Я пришел, затаился… Боялся людей Шагрота! Да, боялся!.. Я их видел. Когда шел сюда, видел. Людей Шагрота… С ними был мальчик. Да, мальчик! Ты спрашивал…
– Что?! – подскочил Ачаду. – Как выглядел мальчик?
– Голый, как ты… Нет-нет, без одежды!.. Только повязка. И на голове повязка. Черные волосы. Длинные. И черные. Волосы…
– Я понял! – шикнул Учитель. – Это он… Кто эти люди? Как ты их назвал?
– Люди Шагрота! Страшные люди! О-о-о! – Азаравд закатил глаза.
– Кто такой Шагрот? Да не тяни ты, говори скорей! – Учитель топнул ногой, и волосатый мужчина, часто-часто кивая, затараторил:
– Шагрот – злодей! Да-да, злодей! Он ворует беспо… маложивущих и продает их! Продает! У него в банде много людей! Много-много!
– Подожди! – крикнул Ачаду. – А теперь помедленней. Как это продает? Кому?
– О-о-о, есть кому! У Шагрота корабль – куда хочет, туда и везет товар… Хочет – воякам, хочет – умникам!
– И куда он повез Хепсу… того мальчика?
– Он не повез еще! Еще не повез… Люди Шагрота повели к нему мальчика. В его поселок. Да, в поселок! А повезет Шагрот мальчика завтра, или через междусонье, или через два…
– Почему не сегодня?
– Уже не успеют сегодня. Долго ехать. Не успеют сегодня!
– Ладно. – Учитель слегка расслабился. Хепсу жив, и пока ему, если верить этому обмочившемуся коротышке, ничего не угрожает. По крайней мере, до завтра.
То, что мальчика надо спасать, Ачаду даже не подвергал сомнениям. Не взвешивал «за» и «против», не убеждал себя, не отговаривал… Надо – и все! А ведь еще совсем недавно готов был бросить его в пустыне, когда тот мешал поставленной цели!.. Но тогда не было выбора: спасти Хепсу в пустыне он все равно бы не смог. А сейчас может. Наверно… И вообще, после всего пережитого Хепсу стал для него не просто самым способным, самым любимым учеником – и только. Теперь он стал ему словно родным, даже будто бы… сыном! А что? У него тоже когда-нибудь мог быть такой сын. Только жена оказалась бесплодной… Ачаду вспомнил так легко предавшую его жену и поморщился. Нет у него никого – ни жены, ни детей! Только Хепсу. Самый теперь родной и близкий. И его надо, необходимо найти и спасти!
– Теперь расскажи о своих людях. Кто вы? Чем занимаетесь? Кто у вас главный? И правду мне, правду!
– О! Да-да-да! – вновь затарахтел Азаравд. – Мы… – Он повращал глазами, подыскивая слово, но не нашел и сказал правду: – Мы тоже банда… Но мы не торгуем людьми! Не торгуем… Мы отбираем у людей то, что им не очень нужно…
– Например, жизнь, – вставил Ачаду.
– Нет-нет!.. Только если на нас нападают! Только если нападают… А так мы не делаем ничего плохого людям! Нет, не делаем!
– Сколько вас? – устало вздохнул Учитель. От бесконечных повторов Азаравда он начал уже уставать.
– Вот! – Мужчина растопырил ладони. Сжал кулаки и снова раскинул пальцы веером. – И еще вот!
Ачаду чуть не расхохотался. И этот заросший мозгляк смеялся над тем, что он, Ачаду, Учитель? Он называл их безмозглыми? А сам не умеет считать! Он говорил, что они мочатся на людях – и сам же обмочился при нем? Внутренний смех оборвала вновь накатившая злость. Ачаду еле сдержался, чтобы не выплеснуть эти хлесткие слова Азаравду в лицо. Но ярость вдруг неожиданно сменило чувство жгучего стыда. Учитель опустил глаза и сделал пару глубоких вдохов. Да что это с ним? Никогда такого не было раньше!.. Воздух здесь, что ли, другой?
– А сколько людей у Шагрота? – глухо спросил он, приходя постепенно в себя.
– Вот, вот и вот, – трижды разжал кулаки Азаравд. – А может, еще вот и вот. – Он еще два раза растопырил пальцы.
– Веди меня к своим людям! – сказал Ачаду. – Хотя нет, постой! Кто у вас главный? Надеюсь, не ты?
– Нет, не я. У нас нет главных. Мы сами по себе. Только живем вместе. Был главный, Отсуп, но он обнаглел, много командовал, все лучшее брал себе. Да, себе. Нам это не нравилось. Не нравилось, нет.
– И что?
Азаравд замялся.
– Теперь у нас нет главного. Нет. Мы сами по себе! Сами.

Ачаду все еще вертел в руках дусос. Почему-то он вдруг решил, что оставить его здесь – это невольно, пусть и в малом, предать Хепсу. Не спуская глаз с Азаравда, Учитель попятился к щели в корпусе корабля, сунул в нее руку, нащупал мешок на полу. Положил в него дусос и повесил мешок за спину.
– Еще один вопрос. – Учитель снял с плеча черную металлическую палку, внимательно рассмотрел. Из палки торчали два загнутых выступа, тоже металлические. Между ними торчал короткий крючок. – Что это такое?
– Ты не знаешь? – Глаза Азаравда подозрительно заблестели. Он перестал дрожать и стал медленно подниматься на ноги, не сводя с палки взгляда.
– Но-но! – Ачаду навел палку на мужчину. – Я ведь и сам догадаюсь! Например, нажму вот это. – Его палец удобно лег на крючок. Собственно, больше жать было не на что.
– Не-е-ет!!! – заверещал Азаравд. – На это жать не на-а-адо! – Он быстро присел, обхватив голову руками.
Ачаду отвел черную палку в сторону и придавил пальцем крючок. Из палки вырвались пучки яркого пламени, раздались оглушительные хлопки – словно деревяшкой провели по забору, только во много раз громче, – сама палка едва не вырвалась из рук, а с деревьев полетели ветки и листья. Одно молодое деревце вообще разорвалось посередине, брызнув щепками, и верхушка его, шелестя, свалилась на землю.
– Неплохо, – постарался не сильно удивиться Ачаду. – Как это называется?
– Ав… ав… автомат… – еле выговорил Азаравд, все еще закрывая голову. Учителю показалось, что подол грязного балахона стал еще темнее.
– В общем, веди меня к своим. И без шуток! Если что – я теперь знаю, как этим пользоваться. – Ачаду красноречиво потряс автоматом.

Глава 19

Банда, к которой принадлежал слабый на мочевой пузырь Азаравд, насчитывала всего-то четырнадцать человек. Считая самого Азаравда. И все четырнадцать были почти на одно лицо – грязные, заросшие, в рваных балахонах, а кто и вовсе без них – в одних штанах. Автоматы имелись у пятерых. Еще четверо держали в руках короткие гнутые железки (Ачаду не без основания заподозрил в них «младших братьев» автомата). У остальных за поясами или голенищами драных сапог (Учитель, в отличие от Хепсу, знал, что такое обувь) торчали рукояти ножей, а ниже поясов кровожадно поблескивали их лезвия.
Часть людей с приближением Ачаду и Азаравда навела на Учителя автоматы и железные кривулины, некоторые схватились за ножи. Но были и такие, что остались спокойно лежать на поляне возле неказистых шалашиков.
– Э! Азаравд! Кого это ты привел? – крикнул один, самый высокий и грузный бандит. Его волосатые кулаки сжимали ручки автомата.
– Не надо! – замахал руками Азаравд. – Не стреляй, Алис! Не надо. Это хороший человек! У него к нам дело. Да, дело!
– А почему у него твой автомат?
– Я специально ему дал, чтобы он не сильно нас боялся. Для уверенности. Чтоб не боялся.
С поляны донеслись смешки.
– Какое же у него к нам дело с твоим автоматом? – ухмыльнувшись, спросил высокий бандит. Свой автомат он недвусмысленно направил на Учителя. – К тому же, он маложивущий. Верно?
– Верно, верно… – закивал Азаравд, но Ачаду легонько оттолкнул его в сторону:
– Я сам скажу. Да, я – маложивущий. Но к делу это не имеет отношения. Мне нужна ваша помощь. Да и вам с этого, думаю, будет выгода.
Бандиты загомонили, бросая друг на друга взгляды. Теперь поднялись и подтянулись ближе те, кто до этого лежал.
– Что за дело? – крикнул один из бандитов. – Говори, маложивущий, не тяни!
– Меня зовут Ачаду, – сказал учитель. – Лучше, если вы станете называть меня так.
– Сначала скажи, что за дело, а там мы посмотрим, как тебя называть. Может быть, кучей гниющего мяса.
Азаравд снова затрепыхался.
– Ребята, постойте! Послушайте его! У него и правда дело. Правда!
– Мы слушаем, слушаем, – оскалился здоровяк Алис. – Только он что-то молчит пока.
– Вы же не даете мне сказать! – досадливо махнул рукой Ачаду. А потом вдруг взял да и закинул автомат за спину. Бандитам это явно понравилось. «Смелый!» – послышалось с поляны. «Храбрец!» – одобрительно бросил кто-то еще. Те, кто держали Учителя на прицеле, отвели стволы. Сделал это и Алис.
– Давай, – кивнул он. Что бы там ни говорил Азаравд об отсутствии в банде главаря, но этот здоровяк имел все признаки лидера.
– Мой друг, мальчик, попал в руки Шагрота. Надо его выручить. Вот и все мое дело.
– Всего-то? – дружно загоготали бандиты. – Напасть на ребят Шагрота, всех перебить и выручить мальчика?
Ачаду свел черные брови и повысил голос:
– Нет, не перебить. Точнее, не всех! Я понимаю, у Шагрота людей больше, и вооружены они наверняка лучше. Но разве вы когда-нибудь нападали на них?
– Мы пока еще в здравом уме! – Лидер-здоровяк тоже стал серьезным.
– Вот именно! Значит, Шагрот вас не ждет. Дождемся времени сна, подкрадемся к дому Шагрота и вызволим мальчика. Автоматы брать не будем, только ножи, чтобы не поднимать шума. Какая охрана у Шагрота?
– Обычно с ним рядом три человека. Братья. Не Шагрота – между собой. Самые сильные в его шайке…
– Вот видите, всего трое! С Шагротом – четверо. А вас – четырнадцать! Со мной – пятнадцать. – Ачаду вспомнил вдруг, что Азаравд не умеет считать. Может, остальные бандиты – тоже? Но Алис точно умеет, хотя бы до трех. – Ну, нас же будет больше!
– Это если не поднимется шум! – сказал здоровяк. – Если сбегутся остальные – нам всем конец!
– Зато в случае удачи – все вещи Шагрота ваши! Мне нужен только мальчик.
– У Шагрота и денег – куча! – шепнул, сверкнув глазами из-под кустистых бровей Азаравд.
– Да, денег у него навалом… – задумался лидер, зажав в кулак бороду.
– И ведь как еще все повернется, – подзадорил Ачаду, – если уберете Шагрота и его помощников – можете сами руководить его бандой! На правах победителей.
Это, похоже, добило грузного здоровяка.
– Кто согласен идти на Шагрота?! – зычно крикнул он, обведя взглядом поляну.
– Я! Я!!! Я тоже! – понеслось со всех ее концов. Последним «якнул» Азаравд и добавил: – Только пусть он мне отдаст автомат. Скажи ему, Алис. Пусть отдаст!..
– Никаких автоматов! Ачаду прав: шум поднимать для нас – смертельно опасно. А если возьмем их с собой, кто-нибудь да обязательно пальнет в горячке.

К поселку торговцев людьми сначала вышли дозорные. На границе леса и огромной поляны они залегли и принялись всматриваться в пространство между домами. Все было тихо, ни один силуэт не мелькнул возле деревянных построек. Если Шагротом и были выставлены посты, то замаскировались они здорово! А еще наблюдатели наверняка рассеяны по кромке леса. Но следить они должны в первую очередь за самим лесом, а не за поселком. А поскольку охраняемый периметр очень большой, таких постов не может быть много. Во всяком случае, дозорные Алиса, среди которых был и Азаравд, вышли к полю без помех.
Убедившись, что видимой опасности нет, один из них вернулся к основной группе, дожидавшейся в глубине леса.
– Все тихо, – сказал он. – Или хорошо прячутся, или совсем страх потеряли. – Дозорный нахмурился и покачал головой. Подобное легкомыслие он осуждал даже у противника.
– Значит так, – потер ладони Алис. – Со мной идут семеро. – Он поочередно ткнул пальцем на шестерых самых сильных бандитов, а потом и на Учителя. – Ачаду и я берем на себя Шагрота. На каждого брата вас тоже будет по паре, разбейтесь сразу. Ты, ты, вот ты и ты, – назначил здоровяк четверых из оставшихся, – спрячетесь за крайними домами и будете смотреть в оба. Если увидите, что мы не справляемся, придете на подмогу.
«Непосчитанных» осталось трое. Им Алис приказал оставаться на окраине леса и смотреть, чтобы возможные «лесные постовые» не ринулись в поселок на выручку своим.
– Если их будет немного, постарайтесь справиться сами, только по-тихому. Не сможете – дайте знать нам. Свистните два раза. Тогда все мы, – обвел Алис взглядом «ударную группу», – кидаемся врассыпную к лесу. Если кто попадется, называйтесь бродягами. Мол, собралось вас несколько в кучку, жрать захотели – вот и полезли в первое селение. Ножи постарайтесь выбросить. Может, и обойдется. А если кто меня выдаст… – Он показал волосатый кулачище. – Вы меня знаете!
Ачаду тоже дали нож. Не очень удобный и острый, но он и такому был рад. Благодарно кивнул и сказал:
– Только не зарежьте случайно Хепсу, моего ученика! У него длинные черные волосы, такая же повязка, как у меня, и должна быть перевязана голова. Он подросток, вы легко его отличите…
– Это уж как получится! – хмыкнул кто-то, но Алис сверкнул глазами на остряка, и тот спрятался за спину соседа.
– Не бойся, – сказал здоровяк Учителю. – Это они хорохорятся. Не тронем твоего парня. Мы других потрогаем…
Ачаду кивнул и коснулся дусоса, который он крепко перевязал кожаным шнурком и повесил на шею. Игрушка стала ему талисманом, она должна была принести удачу. И теперь она постоянно напоминала Учителю о Хепсу, о котором, впрочем, он и так бы не мог забыть. Ачаду дал себе слово, что сбережет дусос и обязательно вернет его ученику. Он очень надеялся, что это случится уже скоро.

Разумеется, наблюдатели в селении Шагрота имелись. Только они не сидели в засаде. Болтаться по лесу – занятие малоинтересное. К тому же, бойцов в «отряде» было и правда не столь много, чтобы надежно перекрыть весь периметр – тогда надо было бы всем забыть про сон и посвятить свою жизнь постоянной охране. Шагрот решил проблему по-другому. Поселок изначально строился так, что окраинные дома – два десятка – образовывали кольцо, в центре которого стояли остальные здания, в том числе и жилище самого главаря. И он придумал своеобразное «крестовое» наблюдение. Жители четырех крайних домов, расположенных крест-накрест, должны были бодрствовать одно междусонье, наблюдая за лесом. В следующее междусонье дежурили соседние дома, образующие крест – и так по кругу. Получалось, что без сна некоторым бандитам приходилось оставаться раз в пять междусоний, что не так уж и страшно. А если учитывать, что в семьях тоже дежурили по очереди – муж, жена, старшие дети, прочие родственники, – то нагрузка вообще была смехотворной. Зато действенной.
Но люди есть люди: кто-то случайно заснул, кто-то отвлекся… Так вышло и на сей раз – та часть леса, откуда вышли люди Алиса и Ачаду, осталась именно в этот момент без наблюдения.
Четверо бандитов залегли под стенами крайних домов – причем, один как раз возле того, где сладко дремал очередной наблюдатель. Восемь человек, во главе с Алисом, пригибаясь побежали к дому Шагрота. Дощатые ставни на окнах были закрыты. А вот дверь оказалась не запертой… Когда Кызя покидала родной дом, ей было не до замков и засовов. Но Алис, разумеется, об этом не знал, поэтому насторожился и, обернувшись к своим, приложил палец к губам. Потом крутанул двумя пальцами в воздухе – дескать, разберитесь по парам. Ачаду встал рядом с Алисом, сжимая рукоять ножа.
Грузный лидер осторожно толкнул дверь. Та, не скрипнув, отворилась. Неуклюжий внешне Алис со звериной грацией скользнул в дом. Ачаду, перестав дышать, шагнул за ним. Внутри было темно, и Учитель сразу потерял Алиса из виду. А тому, привыкшему к лесному полумраку, достаточно было и света из щелястых ставен, чтобы быстро убедиться в отсутствии людей. Он вернулся в первую комнату и увидел посреди нее силуэт Ачаду с беспомощно вытянутыми руками.
– Здесь нет никого, – шепнул он Учителю. – Иди, посмотри в сараях возле дома – может, твой парень там. А сюда позови моих людей, мы пока поработаем.
– Но почему здесь никого нет? Куда же все делись? – зашептал Ачаду. – Это точно дом главаря?
– Точно. А почему нет – откуда я знаю? У Шагрота забот много. Может – торгует, может – ворует…
– А если Хепсу не будет в сараях?
– Ты сначала посмотри. А нет – что я могу сделать?
– Тогда надо осмотреть соседние дома!..
– Ну уж нет, так мы не договаривались! Положить десяток своих людей ради одного мальчишки – невыгодная сделка.
– Ладно, – буркнул Ачаду и стал пробираться к серому пятну открытой двери.

В сараях тоже было пусто. Ачаду обследовал все четыре постройки, пока бандиты хозяйничали в доме Шагрота, и стоял теперь посреди двора, растерянно озираясь.
Он не знал, что теперь делать. Все здравые мысли вытекли из головы, словно вода из дырявой фляги. Нездравые, впрочем, тоже. В мозгу пульсировало лишь одно: «Хепсу надо найти! Хепсу надо спасти!»
Ачаду зарычал, развернулся на пятке и с размаху пнул воздух. «Где же Хепсу? Где?! Ведь должен же кто-то это знать!» Как уже не раз случалось с Учителем в последнее время, рычащая ярость стиснула мозг, смяла когтистой лапищей остатки разума, выдавливая наружу звериные инстинкты. И эти инстинкты погнали Ачаду к соседнему дому. Там должны быть люди, там могла быть добыча! Он не собирался ее есть, он жаждал ее допросить, но какая, собственно, разница? Инстинкты голодного хищника гнали Учителя вперед, заглушив чувства осторожности и страха. Это был бешеный хищник, а потому наиболее опасный – для всех и для себя.
Он не помнил, как ворвался в соседний дом, как вцепился в ткань черной хламиды выскочившего из темноты мужчины, как повалил того на пол и, колотя затылком о дощатый пол, орал, брызжа слюной: «Где Хепсу?! Где мальчик?!» Не помнил он и того, как из той же темноты вынырнули еще две фигуры, и только многоцветная вспышка в глазах осталась с ним до тех пор, пока он не смог раскрыть их снова.

Затылок пульсировал болью. Ломило связанные за спиной локти. Ноги тоже были стянуты веревкой, и ниже колен Ачаду их почти не чувствовал. Разлепив тяжелые веки, он посмотрел на грудь. Дусос был с ним. Потом Ачаду обвел взглядом вокруг.
Он лежал на кучке травы в дощатом сарае, сквозь щели которого пробивалось достаточно света, чтобы увидеть эту пожухшую траву. Ничего больше в сарае не было. Он словно и предназначался для таких вот никчемных пленников. То, что он не более чем никчемный, Ачаду сказал себе сразу, едва пришел в себя. Нет, даже не так: тупой, бесполезный, безмозглый!.. Правильная, очень точная характеристика: безмозглый! И не стоит ни на кого обижаться. Так оно и есть. Неужели разумный человек стал бы творить такое?! Ладно бы он рисковал только собой! Но ведь наверняка пострадали и люди Алиса! Может быть, даже погибли… Что из того, что они бандиты? Они тоже хотели жить, они доверились ему, решились ему помочь!.. А что теперь? Он подвел их, а о судьбе Хепсу так ничего и не узнал.
Ачаду застонал. Не от боли, от презрения к себе. И от животного страха перед наступающим безумием. Ведь объяснить то, что с ним происходит все чаще и чаще, можно только этим – он сходит с ума! Приступы неконтролируемой ярости – лишь первые предвестники сумасшествия. Скоро начнутся видения, мир исказится, измышления потеряют смысл… Вот тогда он и впрямь окажется за краем. За краем всего. Может быть, это жестокая плата за его нелепую идею заглянуть за край земли?

Глава 20

Скрип двери полоснул по затылку ржавым зазубренным лезвием. Высокий желтоволосый мужчина в красной длинной рубахе ворвался в сарай и склонился над Учителем, целясь маленьким носом в перекошенное болью лицо.
– Где?! – закричал он почти так же, как орал недавно Ачаду. – Где моя дочь?! Отвечай! – Мужчина замахнулся, и Учитель невольно зажмурился, приготовившись к новой порции боли. Но удара не последовало, и Ачаду, не открывая глаз, ответил:
– Я не знаю, о чем ты говоришь…
– Не знаешь?! Ты пришел за моей дочерью и не знаешь этого? Ты даже боишься посмотреть мне в глаза!
Ачаду стало стыдно. Казалось бы, что тут такого? Ну, закрыл глаза от страха перед болью… Разве не приходилось делать этого раньше? Но сейчас почему-то все выглядело иначе. Теперь перед ним стоял враг. А показывать слабость врагу, тем более – страх перед ним, оказалось ох как стыдно!
Учитель открыл глаза и даже попытался сесть. Сказал:
– Не боюсь. Просто мне больно. А вот ты, похоже, меня боишься, Шагрот.
– Откуда ты знаешь мое имя? И с чего ты взял, бесполезный, что я тебя боюсь?
– Я ведь шел к тебе, потому и узнал твое имя. А раз ты связал меня, значит, боишься.
– Меня просто оторопь берет от твоих рассуждений, – усмехнулся Шагрот. Но все-таки вынул нож и перерезал веревки. Пока Ачаду разминал руки и пытался шевелить пальцами ног, главарь банды продолжал говорить: – Я мало чего, и уж тем более – кого, боюсь в этой жизни. Тем более маложивущих! Я привык вас продавать, а не бояться. А вот люблю я лишь свою дочь. Даже не моргну, если ради нее придется убивать людей.
– Охотно верю, – кивнул Ачаду. – Можешь начать с меня. Только это ничего не даст. Я не видел твоей дочери. А вот ты украл моего ученика. Верни его, или…
– Или что? – Шагрот опять склонился над Учителем. – Ненавижу пустые угрозы! Ими кидаются лишь слабаки. Сильный не говорит – он делает. А ты сделать не можешь ни-че-го! Но я предоставлю тебе возможность поговорить. Только говорить ты будешь о моей дочери. Где она?! – Бандит сорвался на крик и вновь замахнулся. Только теперь в его руке был нож.
Ачаду невольно моргнул, но закрывать глаза не стал. Да он уже и не боялся. По говорливости Шагрота он понял, что убивать его тот пока не собирается. Как сам же и сказал: «Сильный не говорит – он делает».
– Я не произнесу больше ни слова, – посмотрел в глаза бандиту Ачаду, – пока ты не скажешь, что стало с мальчиком.
– Ты предлагаешь торг? – деланно удивился Шагрот и убрал нож. – Хорошо. Я это люблю. Торговля – моя стихия! Итак, я говорю где мальчик, ты говоришь где девочка. Идет?
«Что делать? – подумал Учитель. – Согласиться? Пусть он скажет про Хепсу, а потом соврать о девочке? Но где гарантия, что не соврет этот жулик?.. И вообще… Ложь порождает новую ложь – это он постоянно твердил ученикам…»
– Надеюсь, ты будешь честен, – сказал Ачаду, – и скажешь правду? И готов выслушать правду в ответ?
Шагрот вздрогнул. Последние слова маложивущего кольнули зловещей двусмысленностью.
Удивительно, но в голове торговца людьми сейчас протекал почти дословный монолог, он задавал себе те же вопросы, что и Учитель до этого. Даже о порождении лжи ложью он подумал. И сказал:
– Да, я скажу правду. Жду того же в ответ… – Голос его в конце все-таки дрогнул. Он поморщился и уже привычно жестко закончил: – Мальчишку я продал. Теперь он собственность умников, на острове Тыпо.
Учитель дернулся, но подняться не смог. И лишь застонал от бессилия.
– Что ты мычишь?! – крикнул Шагрот. – Говори теперь ты – где моя дочь? Ты обещал не лгать!
– Я не привык лгать, – скрипнул зубами Ачаду. – И говорю тебе правду: я не знаю, где она. Я никогда ее не видел и впервые услышал о ней от тебя!
– Врешь! – Бандит с размаху сунул кулак в лицо Учителю. Ачаду шарахнулся разбитым затылком о стену и потерял сознание.

Он пришел в себя от холода и сырости. Над ним по-прежнему стоял Шагрот. В руках он держал ведро. Увидев, что Ачаду очнулся, бандит отбросил громыхнувшее ведро в угол.
– Повторяю вопрос, – сказал желтоволосый торговец. – Где моя дочь?
Учитель хотел ответить достойно, но боль в голове не давала сосредоточиться. В глазах скакали цветные круги, бледное лицо Шагрота казалось размытым пляшущим овалом. Ачаду процедил, стараясь удержать это белое пятно в поле зрения:
– Не зна-аю… Я не ви-идел…
– Допустим. – Шагрот вдруг стал совершенно спокойным, даже равнодушным. Поднял с пола ведро, перевернул кверху дном и уселся на него, расставив ноги. – Тогда, быть может, об этом знают твои друзья?
– Как-кие друзья?.. – Учитель собрал остатки вялых мыслей в жалкую кучку, но так и не понял, о чем говорит сидящий напротив человек.
– Те самые, с которыми ты вломился в мой дом. Правда, их стало вполовину меньше, но кое-кому удалось сбежать. С моей дочерью! – Шагрот готов был опять сорваться на крик, но быстро сумел успокоиться. Голос его вновь стал ровным. – Ладно, маложивущий. Я готов поверить тебе. Ты и правда мог не знать о моей дочери и не видеть ее. Тебя вырубили первым. Но ты знаешь, где обитают забравшие ее недоноски. И ты ведь проводишь меня к ним, правда?
Наконец-то в голове Учителя стало проясняться. Он вспомнил почти все. Значит, люди Алиса украли какую-то девочку… Почему какую-то? Дочку Шагрота. Но зачем? Нет, глупый вопрос, голова еще не соображает!.. Как это зачем? Чтобы поторговаться с Шагротом!
И Ачаду сказал почти прежним голосом, только тихо, чтобы не вызвать новый взрыв боли:
– Зачем тебе идти к ним, Шагрот? Они к тебе сами придут. Неужели не ясно?
Шагрот не успел ответить – снаружи послышался шум голосов, топот, а через пару мгновений в сарай влетел здоровенный лысый мужик и закричал:
– Шагрот, нас окружили вояки! Тебя требуют…
– Что?! – Глаза главаря округлились. – Они совсем обнаглели! У нас договоренность!..
– Похоже, что-то стряслось. Иди, Шагрот, все равно говорить надо, так не уйдут.
– Ладно, побудь пока с ним, – кивнул главный бандит на Учителя и вышел из сарая.
Он широко зашагал к окраинным домам поселка. Навстречу попалась пара боевиков. Они быстро кивнули главарю и тут же отвели взгляды. «Трусят подонки, – усмехнулся Шагрот, скрипнув зубами. – Струсишь тут! Вояки – это не шайка лесных бродяг. Но что им надо? Ведь обо всем вроде договорились: они не трогают нас, мы поставляем им бесполезных!..»
Оставив сзади последний дом, Шагрот замер, обводя взглядом поле. Он ожидал увидеть немало вояк, раз даже Арог испугался, но столько!.. Поселок в буквальном смысле был окружен. Двойной цепью. Солдаты в темно-серых мундирах и касках стояли на расстоянии вытянутой руки друг от друга и держали наизготовку автоматы. От Шагрота до первой шеренги можно было доплюнуть.
Увидев главаря, вперед вышел офицер. Мундир его был темнее, чем у солдат, – почти черный. Вместо каски – серый берет с алой кляксой кокарды. Шагрот узнал этого человека – именно с ним он и вел «торговые операции».
Офицер остановился шагах в трех. Заложил руки за спину, коротко кивнул.
– Доброй бессонницы, Шагрот!
– Перестань издеваться, Аката! – дернул желтой головой Шагрот. – Вижу, ты с большим добром пришел!..
– Доброго и правда мало, – нахмурился военный. – На Содос напали, Шагрот. На берегах Окелада идут бои. И не скажу, что наши успехи блестящие… Если не удержим Окелад, следующим станет Авонсо. А тогда… Сам понимаешь.
– Напали? Кто? – искренне удивился Шагрот. – Обалс?
– Обалса уже нет. По нему прошлись, как расческой по лысине. На сей раз враг серьезный. Слышал о Царстве Отурк?
– Брось, Аката! Это же детская сказка! Говорящие шестилапые звери, поедающие людей, стоголовая царица в черной пещере под черной гладью основы… Бред!..
– Насчет царицы не знаю, а все остальное, к несчастью, не сказка. Отурки действительно шестилапые. Едят ли они людей, не знаю, лично не видел. Но убивают нас, не задумываясь, будто мы и впрямь только мясо. Самое страшное – их очень много и они дерутся похлеще разъяренного зверя. Потому что разумны не меньше нас.
– Допустим, – скривился Шагрот. – Предположим, что твоим воякам все это не примерещилось от страха. Но я-то тут при чем? Ты что, решил потренироваться на нас?
– Военное положение, Шагрот. Всеобщая мобилизация. Все мужчины призываются в армию. Все, Шагрот. Исключений быть не может. Точнее, только одно – работа на нужды армии. Но ты ведь не умеешь работать, верно?
– Погоди… – Бандит понял, что сказал Аката, но до него никак не могло дойти, что это относится и к нему тоже. – Ты что, собираешься призвать нас в армию?..
– Я никогда не сомневался в твоей сообразительности, Шагрот, – улыбнулся офицер. – Именно так. Мы пришли за тобой и всеми мужчинами поселка. Кроме стариков и детей. Они и женщины пока останутся дома. Позже к ним тоже придут и дадут работу по силам и способностям.
– А если мы… откажемся? – все-таки спросил Шагрот.
– Нельзя, – покачал головой Аката. – Заставим.
– А если… – продолжил бандит, но вояка резко его оборвал:
– Военное положение, Шагрот! За «если» – пуля. Сразу. – Увидев, как заходили желваки под бледной кожей торговца людьми, Аката сказал чуть мягче: – Посмотри, Шагрот, к нам уже примкнуло много народу с вашего острова. Вот этих мобилизовали только что, жили совсем рядышком от тебя, в лесу. Может быть, кого-то знаешь из них, хочешь поговорить? Родственные души скорее помогут тебе смириться с неизбежным. – Офицер кивнул на группу оборванцев, жавшихся друг к другу между солдатскими шеренгами.
– Родственные души?! – Смутная догадка кольнула главаря бандитов. – Ну-ка, покажи…
Аката приказал солдатам расступиться. Перед Шагротом во всей красе предстали две кучки заросших, грязных людей. В одной, побольше, он никого не узнал. Зато в группе из семи человек, трое из которых едва держались на ногах и кроме грязи были вымазаны кровью, ему сразу бросился в глаза здоровенный бородач в сером балахоне.
– Алис? – на всякий случай спросил Шагрот, хотя по рассказам своих боевиков он сразу признал его.
– Ну? – бросил тот взгляд исподлобья.
– Где моя дочь, Алис? – почти ласково спросил торговец. А потом рванулся вперед и остановился лишь потому, что солдаты недвусмысленно навели на него десятка два стволов сразу. Сжав кулаки, он потряс ими в сторону лесного бродяги: – Где она, ты, вонь подштанная?!
Алис молча сплюнул. Плевок угодил на голую меж ремешками сандалий ступню Шагрота. Торговец людьми взревел и, выхватив нож, бросился на Алиса. Тот вскинул волосатые руки, но лезвие уже вспарывало ему живот, а еще через мгновение десяток трескучих очередей отбросил худое тело в красной рубахе от держащего этими руками собственные кишки человека.

«Мобилизовать» остальную часть банды воякам не составило большого труда. На рожон больше никто не лез. Молча подходили к офицерам, сдавали оружие, коротко отвечали на стандартные вопросы.
После этого солдаты прошлись по домам, не пропуская и дворовые пристройки. Зашли и в сарай, где лежал Ачаду. Учителя подхватили с двух сторон под руки и отвели к лесу, на окраине которого рычали, плюясь черным дымом, несколько больших железных коробок на колесах, обмотанных широкой, тоже железной, рубчатой лентой.
Впрочем, рассмотреть подробности Ачаду не дали, затолкнув в одну из коробок, где он сразу повалился на вибрирующий жесткий пол и забылся в полуобмороке-полусне.

Глава 21

Учителю снился любимый ученик. На Хепсу был серый мундир, черные сапоги, железная каска. Он шагал на месте, высоко вскидывая колени и делая отмашку левой рукой. В правой он держал возле губ дусос и отчаянно-громко дудел в него – так, что у Ачаду закладывало уши. Потом Хепсу отбросил дусос и замахал обеими руками, отрывисто крича во всю глотку зычным басом:

– Трам-тарам, иди сюда!
Трам-тарам, с тобой беда!
Трам-тарам, ты не зевай,
Поскорее выползай!

Проснулся он оттого, что затылок взорвался болью. Ачаду зашипел и открыл глаза. Было темно и тесно. Прямо через него, согнувшись, шагали какие-то люди к светлеющему неподалеку квадрату. Вот еще раз чья-то нога зацепила голову Учителя. Он вскрикнул и обхватил ее руками.
Откуда-то доносился лающий бас – точно такой же, как у Хепсу во сне:
– Иди сюда! Куда лезешь?! Выползай живее, трам-тарам!
Наконец Ачаду остался один внутри полутемной коробки, пахнущей потом, железом и чем-то незнакомым – неживым и едким.
В светлый квадрат просунулся шар головы с оттопыренными ушами.
– А за тобой что – лезть прикажешь?! А ну-ка, вылезай! – гулко забухал все тот же бас. Учитель, с трудом подняв гудящую голову, на карачках пополз к выходу.
Когда его залитая кровью, некогда белая шевелюра показалась в люке, лопоухий обладатель баса пробурчал:
– Да ты еще и раненый!.. – И гаркнул, отвернувшись: – Трам-тарам, где там санитары?! Живо носилки сюда! – Нагнулся к высунутой из люка голове Ачаду: – Сам вылезти можешь?.. Ладно, лежи, сейчас придут… Что вы копаетесь?! Сколько вас ждать? – Это уже к двум подбежавшим солдатам с красными повязками на шеях и рукавах.
Солдаты, не сильно церемонясь и, судя по всему, привычно, быстро подхватили Ачаду и выдернули из люка.
– А носилки, трам-тарам?! – замахал руками лопоухий. – Вы чего приперлись без носилок?
– Вы не сказали, господин старшина… – промямлил один солдат. Второй кивнул, часто заморгал и выпалил:
– Да тут рядом, господин старшина, мы и так донесем!
– Не сказа-а-али!.. И та-а-ак донесем!.. – передразнил тот, кого назвали «старшиной». – Что за армия! Трам-тарам!.. Что за солдаты! И мы еще хотим победить… – Он раздраженно махнул рукой. – Ну так несите, чего встали?! Хотите, чтобы он тут помер, трам-тарам?
Один солдат схватил Учителя за руки, другой взялся за ноги, и они быстро засеменили к одной из каменных коробок, которые успел краем сознания выхватить из окружающего Ачаду, пока вернувшаяся от тряски дикая боль в голове вновь это сознание не погасила.

В очередной раз Учитель очнулся на мягкой лежанке. Голова, приподнятая удобной подушкой, болела, но не сильно. Серая тонкая накидка закрывала его до подбородка. Высокий белый потолок перечеркивали крест-накрест две тонкие светящиеся трубки. Стены в верхней части были тоже белыми, а нижняя их половина напоминала цветом солдатскую форму. Впрочем, Ачаду пока видел лишь стену перед собой, да и то не всю.
Он машинально провел по груди ладонью. Дусос исчез! Ачаду скрипнул зубами.
– Беляк очнулся! – послышалось справа.
Учитель осторожно повернул голову. В ней тупо кольнуло, но в общем-то терпимо. Справа, возле стены стояли две лежанки на смешных тонких ножках. На дальней от него лежал, подперев перевязанной рукой щеку, улыбающийся человек с черными точками по всему лицу. На ближней лежанке – напротив Ачаду – сидел и тоже улыбался молодой парень с ярко-рыжим ежиком волос. Такой «окраски» у людей Учитель раньше не встречал, но рыжий понял его изумление по-своему:
– Чего глаза таращишь, Беляк? Не веришь, что живой? – И коротко хохотнул.
– Где повоевать-то успел? – спросил рябой человек с дальней лежанки. – Отурки сюда еще, кажись, не добрались.
Ачаду выпростал из-под накидки руку и потрогал туго обвязанную голову.
– Я не воевал, – неохотно сказал он. – Так… Пришлось поучаствовать в некоторых событиях.
Оба его соседа рассмеялись.
– Ну ты даешь, Беляк, – хлопнул себя по коленям рыжий. – Чешешь, словно умник какой!
– Я не умник, – сказал Учитель, – и не Беляк. Мое имя Ачаду. Я детей учил.
– У-у! Дело хорошее, – улыбнулся рыжий. – Ну, давай тогда знакомиться. Меня Ражоп зовут, но мне больше нравится Раж.
– Я – Охит, – кивнул рябой. – Можно – Ох.
– А давай мы тебя Беляком все-таки звать будем, – сказал Раж. – Мы с Охом привыкли уже, пока ты тут междусонье валялся. Вон бородища белая какая! Правда, обрежут ее скоро.
– Междусонье?! – ахнул Ачаду. – Я думал, меня только что принесли!..
– Не, над тобой уже лекари поработали. Промыли твой котелок, зашили. А потом пилюль дали сонных. Говорят, во сне заживает лучше, и быстрей на поправку идешь.
– А что ты про бороду сказал? Зачем ее обрежут? Я привык к бороде!..
– Отвыкай! – гоготнул Раж. – Это тебе армия, а не дом приюта стариков. Тут все должны быть коротко подстрижены и гладко выбриты. Офицерам разрешаются усы. – Он подмигнул и спросил: – Так что, можно тебя Беляком звать? Ачаду – слишком уж скучно. Солдат должен весело зваться!
– Разве я солдат? – удивился Ачаду.
– А кто же ты? Офицер? – захохотал рыжий, оглядываясь на рябого. Тот тоже тихонько затрясся от смеха.
– Я учитель, я же говорил!
– Это ты там был учитель, – вытирая слезы, неопределенно мотнул головой Раж, – а здесь ты – солдат. Вот подлечат тебя, и пойдешь отурков бить. Так-то, Беляк!
Новость, обрушенная на него веселым Ражем, ошарашила Учителя. Он отвернулся к стене и предался лихорадочным измышлениям. Стройной и ясной картины в голове так и не получилось, может быть, сказывалось ранение или непонятные сонные пилюли лекарей… Понял Ачаду только одно – он перестал быть хозяином не только своего положения, но и себя самого. А самое ужасное – он, похоже, навсегда потерял Хепсу!
Что теперь будет с ним самим, Учителя почти перестало интересовать. Он даже пожалел мимолетно, что удар по голове оказался столь слабым. «Уйти в вечность» казалось сейчас не самым плохим вариантом. Но раз уж так все сложилось, придется еще потерпеть и понаблюдать за выкрутасами судьбы. В общем-то, в этом был определенный интерес. Смешно вспомнить, насколько однообразной была его жизнь до того злополучного решения – дойти до края земли!.. Край земли оказался и краем спокойствия, краем привычного, незыблемого и очевидного. Изменилось не только то, что окружало Ачаду ранее, – изменился он сам! Изменился невероятно, поражая себя собственной незнакомостью. Все эти неожиданные порывы и поступки, вспышки невиданной активности и пугающей ярости… Когда жизнь текла размеренно и спокойно – им просто не находилось в ней места. Но жизнь круто вильнула, взорвалась цветной, хоть и не праздничной, вспышкой, взорвав попутно и все его естество. Вот только Учитель никак не мог понять: плохо это или все-таки хорошо?
Измученный дергаными измышлениями, Ачаду снова заснул.

Проснулся он от громкого командного голоса:
– Та-а-ак! С кого начнем? Рядовой Ражоп! Как дела? Очухался?
– Все в порядке, господин главный лекарь! Как новенький!
– Ну-ну, не спеши, сейчас посмотрим… Ляг на спину. Ага… Так больно? А так?..
Ачаду повернулся на бок. Возле лежанки Ража стоял, согнувшись, мужчина в красном балахоне и мял парню живот. Раж покряхтывал. Видно было, что ему все-таки больно. Лекарь это тоже заметил.
– Не все еще в порядке, солдат! Подпортил ты свой желудок основательно! Будешь теперь знать, как совать в рот всякую гадость!..
– Так я же!.. – залепетал Раж. – Они же… как у нас! Такие же розовые – шмыг-шмыг в травке…
– Шмыг-шмыг! – передразнил главный лекарь. – Тебя что, кормят тут плохо?
– Кормят хорошо, – шмыгнул носом Раж. – Хотелось сладенького…
– Еще такое учудишь – отдам исправникам как дезертира! Сразу сладенького расхочешь, солененьким захлебнешься. А пока полежишь еще междусонье-другое. Ну а ты, счастливчик, как? – Человек в красном перешел к лежанке рябого.
– Да у меня уже зажило все!
– Зажило!.. – фыркнул лекарь. – И палец новый вырос?
– Нет, палец не вырос…
– И не вырастет, не надейся! А когда в другой раз на активированную гранату будешь любоваться, вместо того чтобы бросать ее подальше, так уже не повезет. Оторвет не палец, а голову дурную!
– Я знаю…
– Знает он!.. Ну-ка, покажи… Ну, и правда почти зажило. Завтра выписывать можно.
Главный лекарь повернулся к Учителю:
– Ага! Новенький проснулся. Назови-ка свое имя, а то ни в списках тебя нет, ни знать тебя никто не знает!..
– Ачаду.
– Ачаду, – повторил лекарь, записывая в маленькую книжицу. – Звание, разумеется, рядовой?
– Не знаю.
– Ну да, тебе же еще нет в списках… Впрочем, командовать армией тебя сразу не поставят. Пишу: рядовой. – Лекарь чиркнул в книжечке. – Ну, рядовой Ачаду, как самочувствие?
– Уже лучше.
Человек в красном сунул книжицу в карман, взялся мягкими пальцами за голову Учителя, легонько покачал ее из стороны в сторону. Заглянул в глаза Ачаду, оттянув тому нижние веки. Сказал:
– Следи за пальцем, – и начал водить указательным пальцем влево-вправо-вверх-вниз. – Кружится голова? Подташнивает?
– Немного.
– Сотрясеньице есть. Но не смертельное. Три-четыре междусонья – и в строй! К тебе уже старшина рвался, я пока не пустил. Но теперь можно. Да, и начинай вставать потихоньку, немножко гуляй по палате.
Ачаду вспомнил, что у него тоже есть вопрос к лекарю:
– У меня была деревянная игрушка, висела на шее… Где она?
– Поиграть захотелось? – усмехнулся лекарь. – Знать, на поправку пошел!..
– Это важно! – взмолился Учитель. – Это память… об одном человеке.
– Ладно, спрошу у санитаров. Отдыхай.

Отдохнуть не удалось. Стоило главному лекарю уйти, как в палату ворвался давешний лопоухий военный, так называемый старшина. Для Ачаду «старшина» звучало почти как «старейшина», но сравнить этого смешного парня с оттопыренными ушами и мудрого седобородого старца было бы явной нелепостью.
– Ага, трам-тарам! Очнулся! – радостно забасил старшина. – Как тебя звать-то, боец? Ты мне все дело портишь – не успели зачислить в строй, а ты в лазарет завалился, трам-тарам!
– Мое имя Ачаду, – третий раз за бессонницу представился Учитель.
– Хорошее имя, – похвалил старшина. – Задашь отуркам чаду! А вот Ражопу, – оглянулся он на соседнюю лежанку, – не показать бы им жопу! Трам-тарам, ха-ха-ха-ха!
Учитель поразился: неужели этот ушастый говорун умеет играть словами, как Хепсу? Правда, у него это получалось совсем не красиво. Да и сам старшина не выглядел красавцем, и не только из-за торчащих ушей. Большая и очень круглая голова парня сидела на тоненькой шее, да и все ниже нее казалось совсем не пропорционально по отношению к голове. Старшина был невысок – Ачаду прикинул, что тот едва достал бы ему макушкой до подбородка. Удивительно даже, откуда в таком тщедушном теле брался столь могучий бас?
Старшина, отсмеялся, и голос подал Раж, ничуть не обидевшийся на малопристойную шутку:
– Господин старшина, мы назвали его Беляком. Он согласен.
– Беляк? Ну что же, неплохо. Только бороду мы тебе сбреем!.. – И продолжил знакомство: – Ну, а меня зовут старшина Спуч. Но спуску я вам не дам, трам-тарам! – Он вновь весело забухал басовитыми «ха-ха». – Так что, рядовой Ачаду, будешь служить в моем взводе. Наш командир – господин поручик Адут. Я, стало быть, его заместитель. Слушаться меня надо, как родную маму, трам-тарам! И даже лучше, потому что я мамы страшнее! – Спуч выкатил глаза, полностью подтвердив сказанное.
– А что я буду делать конкретно в твоем… взводе? – поинтересовался Учитель. Ему и впрямь стало интересно.
– Во-первых, не в моем, а в нашем, трам-тарам! – Старшина поднял указательный палец. – А во-вторых, наш взвод, как и вся наша рота, входит в пехотный батальон. А что такое пехота? Пехота – она, трам-тарам, самая главная на войне сила! Мы всегда впереди, на самом главном участке. – Спуч надул щеки, стараясь придать словам значительность, но добился противоположного результата – Ачаду едва удержался от смеха. Старшина это заметил: – Ты чего лыбишься, трам-тарам? Не был еще в бою, рядовой! Вот побываешь, улыбаться разучишься.
Ачаду спрятал улыбку и как можно серьезней сказал:
– Я понял, господин старшина. Я просто счастлив, что оказался именно в пехоте. Потому и улыбнулся.
– Ну-ну! Трам-тарам… Ладно, выздоравливай. – Спуч похлопал Ачаду по плечу. Обернулся к соседям. – И вы тоже, рядовые. Нас ждут великие победы! – И он выпрыгнул из палаты, хлопнув дверью.

Глава 22

Из лазарета Ачаду вышел новым человеком. Во всяком случае, внешне. На нем – правда, несколько мешковато – висел серый мундир, такие же брюки были заправлены в черные сапоги. Никогда не носившему одежды Учителю она доставляла дикие неудобства. Казалось, что его заковали в броню, перекрыли доступ воздуху, запретили свободно двигаться. Особенно досаждали сапоги. В них ноги казались чужими, ужасно тяжелыми. Ачаду то и дело опускал голову, боясь запнуться.
А еще Ачаду был коротко пострижен и лишился бороды. Это изменило его лицо до полной неузнаваемости. Если бы его сейчас увидел Хепсу, он бы ни за что не узнал своего Учителя! Этот худощавый чернобровый парень вряд ли годился ему по возрасту даже в отцы. А Учитель – это же человек намного старше отца, это умудренный знаниями и опытом… пусть не старик, но солидный, пожилой мужчина!..
Ачаду и старался всегда выглядеть старше. Он и знаменитую свою пышную бороду отпустил как раз для солидности. Он сознательно хмурился, собирая на лбу морщины, неспешно двигался, степенно разговаривал…
На самом же деле он был молод. И теперь, когда открылись гладкие щеки, когда исчезли со лба «нахмуренные» морщины, это стало отчетливо видно.
Разумеется, в бой новобранцев сразу не бросили. Начались бессонницы учебы. Учитель сам стал неопытным учеником. Да он, по правде говоря, уже и забыл, что был когда-то Учителем. Говорят, что про Учителя нельзя сказать «был». Если ты настоящий Учитель – ты останешься им навсегда. Даже после твоей смерти люди будут учиться на твоем опыте, будут вспоминать твои слова, твои измышления.
Но Ачаду почти забыл прошлое. Прозвище Беляк стало ему куда родней и ближе, чем малопонятное Учитель. Он постарался выбросить из головы прошлое, словно ненужный хлам. Единственное, кого он помнил всегда – это был Хепсу. Его Ачаду забывать не собирался. О нем всегда помнил даже Беляк. Хепсу был ноющей болью, острой занозой, застрявшей в сердце. Но Ачаду ни за что на свете не согласился бы, чтобы эту занозу выдернул даже самый-самый главный лекарь на свете!
Дусос мальчика ему вернули, и теперь, касаясь груди против сердца, тот словно защищал его сердце от посягательств чужих рук.
Учеба отнимала много сил. Приходилось много бегать, драться, стрелять, бросать гранаты, управлять бронетранспортером… После отбоя Ачаду валился на тюфяк в шестиместной палатке и вырубался сразу, словно его каждый раз били по голове дубиной. Он давно забыл про какие бы то ни было измышления и мечты – во время учебы на них не оставалось свободного времени, а время сна он свято отдавал именно сну. Последнее – безо всяких усилий со своей стороны.
Из учебы Ачаду больше всего нравилась стрельба. Их учили стрелять из автоматов по мишеням, на которых были изображены отурки. Вряд ли тот, кто рисовал врага, встречался с ним хотя бы раз лично. Но выглядели отурки даже на фанере отвратительно и ужасно: у них не было как таковой головы – все их тело, казалось, представляло собой вытянутую уродливую голову, запакованную в черную броню; сверху, на манер рогов, торчали две скрюченные лапы с тремя когтистыми пальцами, снизу «голова» опиралась на короткие мощные тумбы – разумеется, тоже с когтями, – по бокам свисали две коротенькие недоразвитые ручки с очень человеческими ладошками; там, где у человека располагались соски, в броне отурков были проделаны две узкие прорези, сквозь которые сияли зеленоватым светом глаза; снизу же, на уровне человеческого живота, броню разрывало зазубренное широкое отверстие. Чтобы в его предназначении ни у кого не осталось сомнений, художник нарисовал текущую из рваной зубастой дыры кровь.
Беляк так наловчился стрелять, что распределял десять зачетных выстрелов следующим образом: две пули он засаживал в зеленые глаза отурка, еще шесть – в каждую из конечностей, одну – в окровавленный рот, а последнюю – точно по центру.

Через сорок бессонниц учебы новобранцев посадили в широченные транспортные корабли и отправили на остров Окелад. Армия отурков к тому времени заняла почти весь остров, воинские части Содоса с большим трудом удерживала лишь два крупных города на побережье. По непонятной логике врага, отурки почему-то не нападали на Авонсо, решив сначала разделаться с Океладом. И это неплохо у них получалось.
Пехотная дивизия, в которую входил и взвод Ачаду, расположилась в пригороде Гереба – одного из двух удерживаемых городов. Город вытянулся вдоль черного «озера», с противоположной стороны вздувались пологие щеки холмов, поросшие негустым лесом. Ожидалось, что из-за этих холмов враг и нападет, поэтому на их склонах и разбили лагерь, выставив на вершинах дозорных. Разумеется, не забывали и про гладь основы, откуда также мог высадиться десант противника.
Напали отурки с «озера». Но на сей раз это случилось совсем необычно. Ачаду стоял в карауле на вершине холма. Между дозорными было такое расстояние, чтобы каждый из них мог видеть соседей слева и справа и, в случае необходимости, мог предупредить их голосом. Конечно, у каждого был при себе приемопередатчик, но командование и аудиовизуальный контакт посчитало не лишним. Выйди в самый ответственный момент передатчик из строя – можешь не успеть предупредить своих об опасности. К тому же, наблюдение за соседями также входило в обязанности дозорных. Если кто-то пропадал из поля зрения – это могло означать, что его «снял» вражеский лазутчик. В таком случае с «пропавшим» необходимо было срочно выйти на связь, а если бы тот не ответил – немедленно объявлять тревогу.
Так и крутил свой подзорник Ачаду: налево – на Ража, вперед – на кромку леса под холмом, вправо – на рядового Отсорпа, назад – на прибрежную черную гладь. Если бы он продолжал и дальше смотреть лишь через оптику, то наверняка прозевал бы момент появления отурков. Но глаза от постоянного напряжения устали, и Беляк опустил подзорник на грудь. А сам, промаргиваясь, глянул на небо. Сперва ему показалось, что черные точки в светло-серой вышине – это лишь «песок» в уставших глазах. Но, догадавшись все же поднести к ним окуляры подзорника, обалдел от увиденного: по небу, быстро увеличиваясь в размерах, отбрасывая розовые язычки пламени, мчались… корабли! Они разом начали снижаться к черной глади основы, почти одновременно коснулись ее и заскользили к городу практически неразличимые – черные на черном.
Ачаду заорал, замахал руками, призывая внимание товарищей, и тут же сорвал с пояса передатчик.
– Господин поручик! – крикнул он в микрофон. – К городу с основы приближаются корабли неприятеля! Около трех десятков. Упали прямо с неба!.. Да, я в своем уме… Нет, я не спал, и мне это не приснилось… Есть оставаться на месте и продолжать наблюдение! – Переключившись на волну соседей по караулу, он убедился, что те тоже видят вражеские корабли и передал им приказ командира: продолжать наблюдение, посты не покидать до особого приказа.

Но этого приказа наблюдатели так и не дождались. Еще не добравшись до берега, нацеленные острыми носами на город, корабли принялись плеваться огнем. Даже отсюда, с холма, был слышен шипящий свист, потом в городе ослепительно вспыхнуло раз, другой, третий!.. Полетели в воздух части домов, куски дерева и камня… А потом донесся грохот разрывов, упруго бьющий по ушам. Обстрел продолжался недолго, но когда взрывы утихли и рассеялась пыль, Ачаду увидел, что города больше нет… А по горящим развалинам бежали от «озера» враги. Дрожащим руками Беляк приставил к глазам подзорник. Да, это были отурки – такие же, как на мишенях. И, хоть с такого расстояния нельзя было различить зеленого сияния их глаз и окровавленных ртов, Ачаду словно наяву услышал мерзкое клацанье зубов. Лишь сбросив наваждение, он понял, что слышит не клацанье, а звуки автоматных очередей. В ответ глухо и часто, с подвыванием, захлопало. Похоже, стреляли отурки.
Ачаду, отвлекшись на звуки боя, совсем забыл о своих прямых обязанностях и, лишь услышав тревожные крики Ража, посмотрел назад. Его короткие белые волосы встали дыбом – из леса одна за другой выныривали узкие и короткие черные одногусеничные машины и замирали у подножия холма. Из каждой выпрыгивала пара отурков и с ходу начинала карабкаться по склону. И таких пар было до ужаса много.
Беляк схватился за передатчик. Командир не отвечал. Тогда он вызвал ребят. На этом холме, кроме него, их было пятеро.
– Что будем делать? Нам не отбиться!..
– Бежим к своим!
– Но приказ…
– Какой приказ?! Не видишь, что ли?..
– Передатчик поручика молчит… Мы не сможем их предупредить!
– Вот именно! Надо бежать, может успеем!..
– Ладно, давайте! До связи внизу!..
Ачаду защелкнул передатчик за пояс и поскакал вниз по склону, глядя попеременно то под ноги, то на развалины города. Теперь, когда высокие строения не заслоняли обзор, он увидел и корабли отурков, приткнувшиеся к берегу. Все они причалили в черте города, и лишь два – чуть правее. В голове Беляка вспыхнула безумная мысль. Он поискал глазами товарищей. Вдалеке справа он увидел рыжее прыгающее пятнышко. Беляк чуть повернул, чтобы догнать Ража. Прибавил скорости и быстро стал уставать. Приходилось то и дело притормаживать, огибая кусты и камни, удерживать равновесие стремившегося вниз тела. Вскоре ноги стали дрожать, появилась одышка. Автомат за спиной будто потяжелел раза в три. Но Ачаду ускорил бег, нацелившись взглядом на мелькающую впереди рыжеволосую макушку. Поравнявшись с приятелем, он крикнул, захлебываясь:
– Мы зря… бежим… к своим! Мы им… ничем… не поможем… Отурков… намного больше!
– И куда нам бежать? – ритмично пыхтя, спросил Раж. – Сдаваться? Отурки пленных не берут, они их едят.
– Посмотри туда, – махнул Ачаду вниз и вправо. – Видишь… крайний корабль?
– Вижу… И что?
– Там… никого нет, отурки… в городе. Давай… захватим его!
Рыжеволосый солдат запнулся и чуть не упал.
– Ты что?! – «хэкнул» он, сбив дыхание. – Рехнулся от страху?
Беляк набрал воздуху и постарался говорить без запинки:
– Бежать к своим – большее сумасшествие. Там уже все покойники или скоро станут ими. И мы тоже. А так есть шанс!.. – Ачаду опять тяжело задышал. – Притормози чуть-чуть… – Раж побежал медленнее, оглядываясь на приятеля. Тот замотал головой и остановился, шумно глотая воздух. – Нет, остановись… Передохнем… И поговорим…
– О чем тут говорить? – Громко пыхтя, Раж подошел к Беляку. – Дурацкая идея!
– Нет… Послушай… Пока отурки в городе, они могут нас не заметить. Мы пройдем вдоль самого берега, а там, дальше, когда нас не будет видно, возьмем курс на Авонсо!
– Ты знаешь, в какой стороне Авонсо?
– Нет… Но хоть куда-нибудь мы доберемся!.. А если нет – не все ли равно, где умирать? Только так – все же есть шансы остаться в живых.
– Ты можешь управлять кораблем?
– Нет… не знаю… Но я же управлял транспортером!
– Сравнил! – присвистнул Раж.
– Значит, ты не хочешь? – свел черные брови Ачаду и смахнул со лба пот.
– Глупости это… – Раж тоже нахмурился.
– А бежать самолично на бойню – не глупости? Сам же говорил: отурки нас сожрут!
– Не знаю… Ладно… А ребята?
Ачаду и Раж завертели головами.
– Наверное, они уже внизу, – сказал Ачаду, вынимая передатчик. Поднес к губам микрофон: – Пост номер пять, ответьте! Пост номер пять!.. – Повторив вызов несколько раз, он поморщился, словно от боли. – Молчат… Все четверо! Что я тебе говорил?
– Что ты говорил? – не понял приятеля Раж.
– Что бежать в город – безумие! Ребят уже встретили…
Раж злобно сплюнул. Мотнул головой:
– Бежим к кораблю!

Глава 23

У корабля отурков действительно не было. Черная туша непривычной приплюснутой формы развалилась у самого берега, вонзив гнутые клешни в песок. Ни окон, ни люков, ни даже маленьких щелочек на гладком зализанном корпусе не наблюдалось.
Беляк и Раж осмотрели корабль с обеих сторон, разглядывали даже в подзорники. Ничего.
– И что дальше? – Раж спросил это, словно говоря: «Ты предложил, ты и думай».
– А я знаю? – огрызнулся было Ачаду, но рассуждать все же принялся: – Смотри, ни трапов, ничего другого… На основу они так просто выйти не могли. С берегом контачит только нос. Получается, что вышли из него.
– Если у них корабли летают – может, и сами отурки умеют, – возразил Раж. – А даже если и через нос вышли – в нем что, люк имеется?
Ачаду молча подошел к широкому клиновидному носу. Дотронулся и быстро отдернул руку:
– Теплый!..
– Дальше-то что? – опять спросил Раж и плюхнулся на песок. Беляк присел рядом с другом.
Сидеть вот так, на песочке, и ни о чем не думать было очень приятно. Но думать как раз было нужно, мало того – жизненно необходимо. Или они попадут в корабль (что делать дальше – это другой вопрос), или встреча с отурками неизбежна – здесь тоже есть варианты: просто дожидаться их или идти навстречу, причем, что так, что иначе – конец одинаков, даже если прикончить перед смертью парочку-другую врагов. Поэтому друзья все-таки думали, по мере своих возможностей и способностей к фантазированию.
– Наверное, у них «открывашка» с собой, – сказал наконец Раж, – какой-нибудь излучатель. Эх, взять бы хоть одного отурка, потрясти!..
Ачаду не стал даже комментировать измышление друга. Вместо этого он предложил свое:
– Может, они звуками какими-нибудь их открывают?
– Ага, просят: «Откройся, кораблик!»
– Может, и так. А может, им достаточно подумать об этом.
– Давай и мы будем думать. – Раж придурочно выкатил глаза и не менее придурочно забормотал, поводя руками: – Откро-о-ойс-с-ся! Откро-о-ойс-с-ся!.. Это мы, твои хозяева!
А Беляк принялся свистеть и хлопать в ладоши. Потом он вспомнил о дусосе, вынул игрушку из-под мундира и дунул изо всех сил. Дусос издал нечто похожее на стон. Или скрежет… Друзьям показалось, что это заскрежетал сам корабль; клиновидный нос разошелся вдруг на две заостренные губы, одна из которых задралась почти вертикально, а вторая мягко легла на песок.
– Ого! Вот так открывашка! – уважительно-изумленно уставился Раж на деревянную игрушку. Ачаду удивился не меньше приятеля, разглядывая дусос, будто увидел его впервые.
– Пойдем, пойдем! – вскочил Раж. – Вдруг он снова закроется!
– Погоди. – Беляк достал автомат и навел его в зловещую темноту. – Там могут быть отурки…

Но напали отурки не из трюмных глубин. Приятели не успели сделать к кораблю и шагу, когда сзади раздался гулкий хлопок. И одновременно с ним черный борт расцвел сиреневой вспышкой. В синхронном кувырке Беляк и Раж распластались на песке – пятками к раззявленной железной пасти. Из-за за кустарника, скрывающего подножие холма, к ним шустро топали три шестируких «головолапа», как прозвали врагов солдаты. Возвратились ли они из города, или это были те самые отурки, что прибыли из леса с той стороны холма, друзья так и не поняли. Да и какая разница? Главное, что у них в руках было оружие, и они недвусмысленно целились в людей.
Мигнула сиреневым длинная трубка в руках ближнего головолапа. Хлопнуло, завыло, подняло дыбом волосы, прокатилось по коже игольчатым шаром, и песок перед Ачаду сиренево вспыхнул, колыхнулся и, обжигая голые участки кожи, засыпал друзей с головы до ног. Откатившись в сторону, Беляк, не оборачиваясь, крикнул:
– Ползи в корабль! Я прикрою! – И нажал на спусковой крючок, привычно посылая пули, как на стрельбах, – в глаза, конечности, в рот и в центр. Ближний отурк рухнул. Но два выстрела оставшихся врагов слились в единый воющий хлопок. Одновременно со вспышками Ачаду дернулся вбок и увидел, как разметало песок в том месте, где он только что лежал. А еще – тошнотворно запахло паленым. Беляк метнулся взглядом к Ражу и вместо рыжеволосого товарища увидел дымящуюся головешку.
– А-а-а!!! – завопил он, бездумно вскакивая в полный рост, и принялся поливать автоматным огнем черные фигуры отурков – уже не целясь в конкретные точки. Враги беззвучно повалились в песок.
Ачаду прыгнул было к Ражу, но тут же, зажмурившись, отдернул голову.
– Ра-а-аж!.. – простонал он и снова вскинулся, поводя стволом автомата в разные стороны. Как бы хотел он сейчас увидеть отурков! Хоть одного, хоть десяток, хоть сотню! Он бы стрелял и стрелял в них с упоением до тех пор, пока не кончились бы патроны, или пока сам не превратился бы в вонючий кусок обугленной плоти.
Но врагов поблизости больше не было. Если только они не следят сейчас за ним из плотного мрака корабля. Ачаду направил ствол в тревожную темноту и двинулся к трапу. Поднимался медленно, затаив дыхание. Внутри было тихо. Так тихо, что щелчок сдвинувшихся «губ» за спиной заставил его подпрыгнуть. В корабле воцарилась кромешная темень.
«Ну, попал! – подумал Беляк. И мысленно спросил сам у себя: – Теперь-то что?»
Этого Ачаду не знал. Вместо ответа он снова поднес к губам дусос – скорее машинально, чем рассчитывая на что-то еще. Теперь он подул осторожно, издавать громкие звуки в давящей темноте почему-то не хотелось. Дусос жалобно провыл. Корабль мягко качнуло. Беляк невольно присел на корточки.

Корабль явно двигался, хотя снаружи не доносилось ни звука. Но ощутимое ускорение заставило солдата сесть на пол. Летел корабль или просто скользил по «озеру», было, конечно, не понять.
«Ай да дусос! – восторженно недоумевал Ачаду. – Ай да Хепсу! – вспомнил он ученика. – Как же он умудрился сделать такую штуковину, что ее слушается техника отурков?!»
Вспомнив про отурков, Беляк осознал свое нынешнее положение. Неясным его назвать было бы очень мягко. Положение было пугающим своей непонятностью и гнетущим своей неизвестностью. Раз корабль движется, значит, им кто-то управляет. А кто им может управлять, кроме врагов? Ведь не дусос же, в самом деле!
Мрачная темнота была настолько полной, что не приходилось даже надеяться на то, что глаза к ней когда-нибудь привыкнут. Человеческие глаза! Для отурков, возможно, и в этой черноте все было видно. И то, что никто пока не напал на Ачаду, могло говорить, например, о том, что отуркам (или отурку, если он – единственный на борту) просто сейчас не до него – они управляют кораблем. Но, если тварей несколько, хотя бы одна может наконец поинтересоваться пленником. Или даже попробовать его на вкус.
Ачаду решил не ждать, тем более, что ничего хорошего дождаться ему все равно не светило. Нужно было найти кабину управления. Во-первых, если где отурки присутствуют точно, то это именно там. Во-вторых, на пульте, или как он называется на вражеском корабле, наверняка имеется что-либо светящееся – индикаторы, лампочки какие-нибудь… Значит, можно будет хоть как-то сориентироваться – прицелиться, в конце концов!
Оставалось решить очередную проблему, а именно – найти этот пульт управления. Корабль все еще продолжал ускоряться, так что направление движения Ачаду чувствовал. А уж то, что пульт находится скорее всего в носовой части, он принял за аксиому. Поэтому, растопырив руки (не выпуская из одной автомат) и согнув ноги в коленях, он медленно и осторожно двинулся по проходу. Временами он касался холодных гладких стен, а вскоре почувствовал, как резко пошел на подъем пол. Беляк с трудом сделал еще несколько шагов, поднял руки и ощупал потолок: так и есть, тот изогнулся книзу. Причем, чем дальше, тем сильнее сходились две плоскости. Наклон стал непреодолимым. Но Ачаду и так уже понял, что это и есть тот самый нос, те самые «губы»-створки, которые раскрывались, когда «приглашали» их с Ражем войти в корабль.
Но где же тогда командный отсек? Где-то сбоку? Или все-таки сзади? Ачаду развернулся и коснулся левой стены кончиками пальцев. Не отрывая руки прошел до конца корабля (или того его отсека, в котором он находился). Слева направо и снизу доверху, докуда смог дотянуться, ощупал переборку. Ничего! Ни выступа, ни отверстия, один голый холодный металл. Снова прижав пальцы левой руки к стене, Беляк направился к носу. И вдоль этого борта не было никаких ответвлений и вообще чего бы то либо!.. Создавалось впечатление, что корабль был абсолютно пуст! В нем не было не только пульта управления, но даже сидений для экипажа и пассажиров! А раз такого быть не могло в принципе, Ачаду сделал вывод, что это и впрямь всего лишь один из отсеков корабля – возможно, и предназначенный как раз для пленников. Ведь им удобства ни к чему. Но не слишком ли расточительно поступили отурки, увезя лишь его одного? Не дождавшись даже своих солдат, прибывших на этом корабле?
Что-то тут было не так, но Ачаду сильно устал, чтобы предаваться дальнейшим измышлениям. И он опустился на пол, с наслаждением вытянул гудящие ноги, сунул под затылок локоть и моментально заснул, несмотря на сжимающий сердце груз неизвестности.

Сколько он спал – сказать было трудно. Вокруг – все та же чернота. Легкая, едва уловимая вибрация говорила о том, что корабль по-прежнему движется. Но Беляк чувствовал себя отдохнувшим – значит, прошло довольно много времени.
Вставать не хотелось, да и стоило ли, если это все равно ничего не даст? Во сне он перевалился со спины на бок, и от жесткого пола тот слегка занемел. Ачаду снова лег на спину, вновь подложил локоть под голову, а свободной рукой поднял с груди дусос и поднес игрушку к губам. Он вовсе не собирался экспериментировать с кораблем – просто ему захотелось хоть чем-то развлечься, но стоило дунуть в деревянные трубочки, как поведение корабля изменилось. Вибрация стала жестче, к горлу подступил тяжелый комок, заложило уши.
«Дусос! Невероятно!» – снова подумал Беляк, теперь уже почти не сомневаясь в таинственной и чудотворной силе игрушки, и от этого стало страшно. Первым желанием было снять с шеи это деревянное чудо и отбросить подальше, но Ачаду сразу вспомнил Хепсу и данное самому себе обещание, а потому лишь скорее засунул игрушку за шиворот, невольно поежившись от соприкосновения той с голым телом.
Хоть до этого Ачаду никогда ни на чем не летал (да и не было ничего летающего в армии Содоса), но какое-то шестое, а то и двадцать пятое, чувство подсказало ему, что корабль быстро снижается. Касание днищем основы было мягким, но все же ощутимым, и тотчас корабль завибрировал сильнее, а невидимая сила стала тянуть солдата вперед. Остановка получилась довольно резкой, и если бы Ачаду не лежал, то вполне мог бы упасть. А так он лишь крякнул и поднялся на ноги, приготовившись к любым неожиданностям. Автомат он крепко сжимал неожиданно вспотевшими ладонями.

Глава 24

Яркая быстрорастущая щель раздвинула тьму – поползли вверх и вниз створки люка. Ачаду глянул на свет и сразу ослеп – глаза не выдержали столь резкого перехода. Он не нашел ничего лучшего, как прижаться к стене, понимая, что те, кто хочет его увидеть, увидят все равно. Не для того тащили его одного в железной коробке, чтобы позволить скрыться. Да и куда скрываться? Куда бежать? Где он сейчас вообще, на каких неведанных землях? Что, а самое главное, кого увидит он здесь, когда глаза привыкнут к свету?
Глаза привыкли быстро. Быстро смахнув выступившие слезы, Беляк вновь ухватился за автоматную ручку и зашагал к свету. Снаружи его действительно ждали. Точнее, ждал. Один-единственный отурк. Выглядел он несколько иначе, чем виденные Ачаду на Океладе вражеские солдаты. Первое, что бросилось в глаза, – на отурке не было черного панциря, и это делало его еще омерзительней: вместо панциря тело существа покрывала бурая чешуя, жестко шуршащая при малейшем движении. Верхние, тоже бурые, волосатые мощные лапы заканчивались тремя грязно-розовыми когтистыми пальцами. По сравнению с ними непропорционально короткими и тоненькими казались «руки» посередине тела, свисающие между глаз подобно двум розовым соплям из невидимого носа. Большие круглые глаза без век и ресниц торчали из влажных малиновых дыр зеленоватыми полушариями. Рот вообще напоминал больше рваную рану поперек живота. И опиралось все это на два толстых пенька, покрытых жестким и темным – почти черным – волосом, кривые могучие когти которых, подобно корням, впивались в землю.
Голая земля того же бурого цвета, что и тело чудовища, окаймляла черную гладь основы лишь узенькой полосой. Дальше тянулось казавшееся бесконечным темно-серое поле, которое явно создала не природа. Из этого поля, на человеческий взгляд в полнейшем беспорядке, где вертикально, а где и вкривь-вкось торчали белые, черные, серые маленькие, большие и просто гигантские параллелепипеды, кубы, пирамиды, цилиндры, призмы… Глядеть на этот геометрический хаос Ачаду стало неприятно, даже отчего-то жутко, и он снова перевел взгляд на стоявшее перед ним существо.
В лапах отурка не было оружия, но после выразительного взгляда его выпуклых глаз руки Ачаду сами опустили автомат.
– Приветствую тебя, маложивущий человек! – влажно прочавкал отвратительный рот. – Следуй за мной. – Отурк быстро, несмотря на кажущуюся неуклюжесть, повернулся и, переваливаясь, потопал к серому тонкому диску, который лежал неподалеку. Серый на сером, диск этот, диаметром в рост человека, Ачаду не сразу заметил, а увидев, что бурое чудище, ступив на него, замерло, тоже остановился.
Отурк стоял спиной к нему и Беляк удивился, почему же тот ничуть не боится автомата? Или он не знает, что это такое? Впрочем, удивительно было и то, что у самого Ачаду не было сейчас никакого желания применять оружие. Он не испытывал ненависти к отурку, и даже брезгливое чувство, вызванное поначалу его непривычным обликом, почти прошло. Хмыкнув, Беляк забросил автомат за спину и тоже подошел к кругу.
– Ступай, не бойся, – произнес сразу же отурк, словно имел глаза еще и сзади. – Это средство передвижения.
Ачаду ступил на гладкую серую поверхность, и диск, чуть приподнявшись над землей, неспешно заскользил в царство геометрического хаоса.

Пока они летели на диске, пока отурк вел его к высокому серому цилиндру, который напомнил новостную башню в родном селении, Ачаду не произнес ни слова. Молчал он, и когда они долго поднимались в прозрачной круглой кабине, двигающейся внутри прозрачного же цилиндра в самом центре башни. Ачаду пытался хоть что-нибудь разглядеть через стеклянные стены, но все вокруг тонуло во мраке. Странно, что в самой кабине было светло. Откуда тут лился свет – непонятно… Снаружи – тьма, стенки прозрачные, внутри – никаких ламп, вообще ничего светящегося! И, тем не менее, светло. Загадка. Как загадочен и темный цилиндр-башня, и, тем более, сам отурк. Как он узнал, что Ачаду маложивущий? Почему разговаривает по-человечески? Зачем ему вообще понадобился Ачаду?
Все эти вопросы мельтешили в голове Беляка по кругу, не находя здравых, или хотя бы подобных им, ответов. То, что бурое чудище собирается его съесть, Ачаду отбросил сразу. Ради этого не стоило гнать корабль с ним одним внутри, не стоило тащить его в эту темную башню, и уж во всяком случае – с ним не стоило вести какие-либо разговоры. Вопросы так и рвались с языка Беляка, но все же он решил подождать. Чего именно, он пока не знал.
Кабина остановилась, когда Ачаду стало уже казаться, что башня, наполненная чернотой, давно кончилась и летят они в неведомой черной и бесконечной пустоте. Наверное, так бы выглядело то, что находится под поверхностью черного «озера», если бы там не светилась «пыль». «А что, если пылинки – это и есть светящиеся изнутри кабины, подобно той, в которой едем мы?» – с нервным смешком подумал Ачаду. Измышление ему понравилось новизной, оно так и искрилось пугающей от бесподобной нелепости красотой.
Отурк шагнул прямо сквозь стену прозрачного шара. Ачаду нерешительно сунулся следом и понял, что стены кабины вовсе не стеклянные. Он прошел словно сквозь воздух, только чуть более плотный, чем обычно. Еще одна загадка: как этот «воздух» удерживал их во время подъема? Но загадок и так уже набралось достаточно, поэтому Ачаду не стал забивать голову бесполезными измышлениями, а поспешил за отурком. Тем более, стоило ему чуть задержаться, как он вновь очутился во тьме. Зато чудовищный его спутник, казалось, сам излучал свет, шагая в четко очерченном круге. Впрочем, при этом отурк вовсе не светился, а словно был облит отраженными от гладкого серого пола лучами. Которые сам же и испускал… Запутавшись окончательно в странностях освещения, Беляк догнал отурка и пошел в паре шагов сзади, чтобы по крайней мере видеть у себя под ногами, поскольку вокруг было смотреть все равно бесполезно. Вечный мрак не желал сдаваться даже самому расчудесному свету.
Отурк остановился столь неожиданно, что Ачаду едва не ткнулся носом в чешуйчатую спину. Круг света стал расширяться, захватывая закругляющиеся кверху стены, пока не высветил внутреннюю поверхность большой правильной полусферы. И пол, и стены, которые одновременно являлись и потолком, были светло-серыми, под цвет неба. Теперь они и впрямь казались небом, отчего форма помещения сразу потерялась – создалось полное ощущение парения в бесконечном пространстве без верха и низа. У Беляка закружилась голова и дрогнули колени. Захотелось присесть, ухватиться за что-нибудь… Отурк словно понял его состояние и показал коротенькой ручкой на черное подобие кресла, неизвестно откуда взявшееся позади Ачаду. Тот с облегчением сел. Сам же отурк остался стоять. Не отбрасывая тени, он, казалось, и правда висел в воздухе перед человеком. Но Беляк пообещал себе ничему более не удивляться. По мере возможностей.

– Теперь мы можем поговорить, – прошлепал безгубой щелью отурк. – Ты готов? Ты хочешь этого?
– Да, – впервые раскрыл рот Ачаду.
– Тогда начну с представления. Мое имя – Акмээгак. Чтобы тебе было проще, можешь звать меня Нэсэ.
Ачаду не понял смысл сокращения, но, вспомнив про данное себе обещание, удивляться не стал и сказал в предложенном стиле:
– Мое имя – Ачаду. Можно просто Беляк.
– Мне хочется узнать у тебя кое-что. Но я подозреваю, что и у тебя ко мне много вопросов, – сказал Акмээгак, и в голосе его Беляку почудилась улыбка. – Я готов ответить на те из них, на которые смогу. – А вот тут Ачаду нашел двойной смысл и поспешил уточнить:
– Сможешь – в смысле, знаешь ответ, или в смысле – имеешь право ответить?
– По-разному, – коротко ответил отурк. Его лицо, оно же тело, не выражало никаких эмоций, лишь мокро шлепал широкий рот и зеленовато мерцали немигающие полушария глаз.
– Ладно. Но на то, что сможешь, ответишь честно?
– Иначе мы не умеем.
– Вы – то есть отурки?
– Мы называем себя иначе, но я отвечаю тебе утвердительно.
– Все-все-все не умеете? – недоверчиво сощурился Беляк. – Все до одного?
– Для нас не существует понятия «все». Мы едины в составе семьи. Или я един. Одинаково.
– Не понял… Все отурки – это единая семья?
Нэсэ качнулся, что означало, видимо, отрицание, поскольку далее он сказал:
– Не одна семья, несколько. Но каждая – едина.
– И сколько же семей напало на Содос? – жестко спросил Ачаду и сомкнул черные брови.
– Одна. – Акмээгак снова качнулся, но теперь уже выражая удивление. – Ты разве не знаешь?
– Откуда я могу это знать?! – возмутился Беляк. – Вы что, сообщали мне это перед нападением?
– Не тебе – людям, – ответил отурк. – Я знаю, что вы мыслите не сообща, но разве ваше правительство не рассказало вам о нашей просьбе?
– О просьбе? – Брови Ачаду поползли вверх. – Вы так просите – с помощью орудий?
Нэсэ закачался так, что зашелестели чешуйки. Кроме того, он раскинул верхние лапы и защелкал когтями. Судя по всему, так он проявлял крайнюю степень возмущения. Голос же его почти не поменял интонации:
– Мы просили словами. Человеческими словами. У нас произошло исключительно важное и чрезвычайно редкое событие: родилась новая царица! Возникла основа новой семьи! Семье нужно место для жизни и развития. Много места. У нас его нет. Ваш остров Окелад почти свободен, там всего два человеческих города. Мы просили переселить людей из этих городов на другие острова, а Окелад отдать нам. За это мы готовы были поделиться знаниями! Но ваше правительство нам отказало. Категорически, в грубой форме…
– Ну вы даете! – подскочил Беляк. – Ничего себе просьба! Если бы вас самих о таком попросили, как бы вы, интересно, ответили?!
– Мы бы ответили отказом. Но у нас нет свободных земель, а у вас есть.
– Отдай мне одну лапу, – процедил Ачаду, сжимая кулаки, – а то у тебя их аж шесть, а у меня всего четыре!
– Тебе она все равно не пригодится, а мне без нее будет плохо, – ответил отурк. – Скажи, зачем ты это попросил?
– Ладно тебе! – отмахнулся Беляк и снова плюхнулся в кресло. – Значит, вы ведете справедливую войну, а люди – всего лишь жадные никчемные твари?
– Я не говорил этого про людей! – Отурк вновь защелкал когтями. – А мы отстаиваем свои интересы. Даже не совсем свои – интересы новой семьи.
– Все, хватит, – замахал руками Ачаду. – Здесь мы все равно не договоримся! Лучше скажи, почему я оказался здесь?
– Потому что ты прилетел на нашем корабле.
– Не надо издеваться!.. Или ты умеешь отвечать на вопросы только буквально?
– Твой язык мне не родной. Наши мышления также сильно отличаются. Приношу извинения, если не точно понял твой вопрос. Я не… издеваюсь. Я этого не умею. Прошу тебя, спрашивай более конкретно.
– Хорошо. – Ачаду расслабился и закинул ногу на ногу. – Зачем надо было везти меня сюда?
– Ты заинтересовал меня.
– Чем?!
– Ты умеешь издавать глубинные звуки.
– Глубинные звуки? – изумился Ачаду. – Не понимаю тебя…
– Не могу сказать более точно, – зашелестел чешуйками Акмээгак. – Это понятие не переводится на ваш язык однозначно. Глубинные, сквозные, общие – все подходит и все не точно…
– Все равно не понимаю… – начал Беляк и тут его осенило: «Дусос! Неужели отурк имеет в виду звуки дусоса?» Он достал из-под мундира игрушку, дунул в трубочки и посмотрел на Нэсэ: – Эти?
– Да, эти. Только ты делаешь это… не глубоко. Не знаю, как сказать…
– Плохо? – пришел на помощь Ачаду.
– Да, плохо. Не умеешь, как надо.
– Согласен. Откуда мне уметь? Я знаю всего одного человека, который умеет это делать хорошо.
– Кто этот человек? Где он? – быстро спросил отурк, и даже при всей эмоциональной бесцветности его голоса в нем все же послышался живой интерес.
– Это мой… – Ачаду хотел сказать «ученик», но почему-то не хотелось вспоминать, тем более при отурке, что сам он когда-то был Учителем. Сказал просто: – Это мальчик. И где он сейчас, я не знаю… – Голос его дрогнул.
– Жаль, – шмякнул Акмээгак. Ачаду подождал в надежде, что отурк пояснит как-то свой интерес, но тот молчал. Не стал развивать эту тему и Беляк. Что толку, если Нэсэ не может найти нужных слов? Но кое-что насчет дусоса он все же решил выяснить:
– Так что, с помощью этих звуков я и управлял кораблем? И потом, как же я тебя ими заинтересовал, если ты меня увидел только здесь?
– Почему ты задаешь сразу несколько вопросов, Ачаду? – спросил Нэсэ. – Так мне трудно отвечать. – Скорее всего, отурк начал испытывать раздражение. Но все же сказал: – Ты невнимательно меня слушал. Я видел тебя не только здесь – видел и там, на Океладе. Я – не только тот, кто сейчас перед тобой. Я сейчас и здесь, и там, и еще во многих местах. Меня нет только там, где есть еще ты – в глубине. – Ачаду хотел прервать отурка, уточнить насчет этой странной глубины, но тот, не останавливаясь, продолжал: – И все-таки там я тоже есть, немного, в виде царицы. – Беляк снова хотел перебить Нэсэ, выяснить смысл его фразы о царице, но опять не успел, отурк чавкал широким ртом дальше и дальше: – А еще я видел тебя с помощью самого корабля. И управлял кораблем тоже я, отсюда.
– Но как же… – все-таки возразил Ачаду, – ведь я помню: подул в дусос – открылся люк, еще подул – корабль начал двигаться, подул снова – он остановился!..
– Когда ты в первый раз издал глубинные звуки, я понял, что хочу с тобой говорить. Я мог бы попытаться сделать это и там, но ты хотел меня уничтожить, как поступил уже не раз. Поэтому я убил твоего напарника и забрал тебя. А движение и остановка корабля после звуков – это всего лишь совпадение.
– Как просто ты говоришь об убийстве… А ведь Раж тоже хотел жить!
– Он бы только мешал нам беседовать.
– Ну и как, ты доволен беседой со мной? – ощерился солдат.
– Нет. Ведь ты не умеешь издавать настоящие глубинные звуки.
– И как же ты со мной поступишь?
– Могу доставить тебя назад, могу убить здесь – как пожелаешь.
– Ничего себе выбор! – нервно засмеялся Ачаду. – Ты думаешь, я предпочту второй вариант?
– Но первый вариант хуже! – казалось, Нэсэ искренне удивился. Во всяком случае, когти его вновь скрежетнули друг о друга. – Ты будешь мучиться в неудобном для тебя корабле, а когда прибудешь на Окелад – я все равно тебя убью. Я убил там уже всех людей в военной форме. К сожалению, не только маложивущих, извини.
– Вот как! – Беляк снова вскочил и стиснул кулаки. – Значит, маложивущих можно убивать даже без извинений?! И почему ты убиваешь только вояк? Жителей городов собираешься разводить себе на пропитание, откармливать, чтобы съесть потом жирненькими?! – Казалось, еще немного, и Ачаду бросится на отурка. Но тот обескуражил его ответом:
– Ты вновь задаешь много вопросов сразу!.. Я не собираюсь есть людей. Я вообще не ем в твоем понимании. Пищей для меня служит сила основы. Она же дает энергию моим кораблям, машинам и оружию. Людей из городов я переправлю кораблями на другие ваши острова. Среди них нет маложивущих, поэтому я не стану их убивать…
– Почему же вы все не считаете нас за людей?! – закричал Беляк, потрясая кулаками. – Чем мы хуже долгоживущих?
– Вы не хуже! – Нэсэ так сильно закачался, что Ачаду подумал: «Сейчас упадет!» – Но вас не стоит жалеть, как долгоживущих. Ведь вы живете везде и всегда, а они – только здесь и сейчас. Убивая долгоживущего, я лишаю его жизни. Окончательно и навсегда! А убив тебя, я просто уберу тебя отсюда. Разве это сильно тебе навредит?
– Что ты мелешь, чешуйчатая морда?! Какую чушь ты несешь?! – Ачаду упал в кресло и обхватил белую голову руками.
Чешуя на отурке встопорщилась. Он теперь не только качался, щелкая что есть мочи когтями, но еще и лихорадочно трясся. Чешуйки немилосердно терлись друг о друга, издавая такой громкий треск, что слова Акмээгака почти утонули в нем.
– Как? Ты не осознаешь себя?!

Глава 25

Отурк был поражен. Он долго не мог прийти в себя и сейчас, как никогда, походил на человека. Не внешне, разумеется, не покачиванием, не треском чешуи и щелканьем когтями, а именно очеловеченной реакцией на неожиданное известие. На такое, что переворачивало с ног на голову прежние представления. Все равно как если бы Ачаду услышал, что новостная башня родного селения на самом деле – цилиндр отурков, построенный ими в шпионских целях. Или что их старейшина – загримированный отурк и тоже шпион, само собой.
Немного очухавшись, Акмээгак на всякий случай спросил:
– Ты правда ничего не знаешь о своей сути?
– Я не понимаю, о чем вообще идет речь, – тихо ответил Ачаду. Он пребывал в растерянности. Не меньшей, чем изумление отурка.
И тогда Нэсэ стал рассказывать. Подробно, обстоятельно, тщательно подбирая слова, растолковывая незнакомые Ачаду понятия. И все равно тот мало что понял. А из того, что сумел понять, мало чему поверил. Нет, он умом понимал, что отурк не лжет, но примирить свое сознание с услышанным просто не мог. Сердце тоже противилось обрушившимся на хозяина сведениям; оно то замирало, то начинало учащенно биться, то просто готово было выпрыгнуть, убежать, спрятаться, разорваться – лишь бы не перемалывать, не переживать, не прогонять через себя перенасыщенную адреналином кровь.

А рассказал отурк вот что. И начал он вовсе не с сути маложивущих. Речь сначала пошла о вещах более глобальных – о том месте, в котором приходится сосуществовать и отуркам, и долгоживущим, и маложивущим, и прочим, прочим, прочим, о которых ни отурки, ни люди не знают, но они не становятся от того менее реальными и живыми. Оказывается, мир, как и предполагал Ачаду в своих давних измышлениях (о которых он почти забыл), состоял не только из земель-островов, рассыпанных по гигантской сфере черного «озера» – так называемой основы. Внутри основы было множество других сфер. Совершенно дико прозвучало утверждение Нэсэ, что они вовсе не обязательно меньше «родной» основы. В свою очередь те сферы включали в себя другие, те тоже – и так практически до бесконечности. Акмээгак тоже не знал – насколько глубоко, и имеет ли эта вложенность конец вообще. Да и понятия «внутри»-«снаружи», оказывается, здесь тоже не работали. По словам отурка выходило, что все то, что видно в глубине основы – другие основы, огромные сферы, – находится в то же самое время и снаружи, «над небом». Мир получался как-то чудовищно вывернут, разбросан по бесконечности и, тем не менее, замкнут сам на себя. Получалось, что сама бесконечность и исчезающе малая величина, постоянно стремящаяся превратиться в ничто, – суть одно и то же! А неуловимая граница этих вывертов, вышибающих напрочь разум из мозгов, и являлась тем самым ничем, которое было настолько сложнее и масштабнее всего остального, что понять его любому стороннему, даже сверхразумному наблюдателю не представлялось возможным. Надо было стать частью этого ничто (а значит им самим, ведь части у ничего не бывает), чтобы хоть что-то осмыслить, но и это являлось полной абстракцией и всего лишь игрой словами, потому что для подобных задач нужны были уже не мысль и сознание (пусть даже и с приставкой «сверх»), а совершенно иные, опять же, разумеется, недоступные обычному сознанию инструменты. Нэсэ хотел еще что-то добавить про роль во всем этом времени, как не о привычном обыденном понятии, а о вещи настолько важной и сложной, что и держит все на свете в равновесии, не давая ему окончательно стать ничем в абсолютном смысле.
Совершенно огорошив и запутав человека нарисованной картиной мироздания, отурк добил его окончательно известием о разнице – гораздо существенней, нежели форма тела, количество глаз, ртов, конечностей и прочей внешней «атрибутики» – между населяющими весь этот «макромир» разумными существами. Грубо говоря, они делились на два вида – те, кто живут только «здесь и сейчас», и те, кто существует «везде и всегда». Был еще третий, промежуточный вид, но его все же логичней было определить как подвид первого, ибо жизнь его представителей хоть и являлась более глубокой, нежели у «здесь-и-сейчасников», но все же была не бесконечной, как у «везде-и-всегдашников». К этому третьему виду в какой-то мере принадлежал и сам Акмээгак вместе с остальными отурками. К первому отурк без колебаний отнес долгоживущих людей. А вот Беляка он обрадовал известием, что тот живет «везде и всегда».
– Только я не знал, – признался отурк, – что живущий так, сам не всегда знает об этом! Может, его сознание имеет некие разрывы, тождественно-мировую дискретность? Части одного «я», распыленного по мирам, осознают лишь тот кусочек бытия, что ограничен конкретным маленьким миром, а некое общее начало, которое, условно говоря, витает сразу над всеми «я – здесь и сейчас», воспринимает уже все полностью, как «я – везде и всегда».
– Ты хочешь сказать, – прохрипел Ачаду пересохшим горлом, – что я сейчас не только здесь?
– И не только сейчас! – подтвердил Акмээгак.
– То есть, по-твоему выходит, что я почти такой, как ты?
Глаза отурка блеснули вдруг яркой зеленью, верхние лапы, будто сломившись у основания, рухнули и повисли вдоль боков, а средние, коротенькие, совсем по-человечески сцепились между собой ладонями.
– Все-таки я не зря привез тебя сюда, – сказал Нэсэ так тихо, что Ачаду едва его услышал.
– Почему? – спросил он, хотя и так уже догадался.
– Потому что ты понял больше, чем я сказал.
– Я не понял почти ничего! – возразил Беляк. – Свернутый-вывернутый мир, маложивущие, которые на самом деле живут вечно… По-моему, это все чушь. Ты уж меня извини… Да и откуда ты сам все это узнал? Ведь отурки, как я понял, не могут всего этого увидеть?
– Не могут. Точнее, могут, но не все. Но мы живем очень давно. И мы тоже почти вечные… Правильнее сказать – мы живы, пока жив хоть один из семьи. И пока жива наша царица. А она живет долго, очень долго, ведь она может жить не совсем здесь и не только сейчас… – Нэсэ вдруг замолк, словно опомнился, что сболтнул лишнее. Ачаду заметил это, но не смог не спросить:
– Я слышал, она живет в пещере под основой?
– Это чушь, как ты любишь говорить. В основе нельзя сделать пещеру. Но если воспользоваться твоей же иносказательностью, то царица во время большой опасности может уйти туда, куда не могу я, значит, в каком-то смысле оказывается «под основой».
– Почему ты отделяешь себя от царицы? Ведь ты же говорил, что вся ваша семья – это и есть твое «я»?
– Царица больше, чем просто я. Если не станет меня как отдельного существа, то мое общее «я» все равно останется. Если же… не станет царицы, я, как отдельное существо, потеряю смысл.
– А ты пробовал? – усмехнулся Ачаду. – И ты так и не ответил, откуда знаешь все то, о чем рассказывал? Ну и что из того, что ты живешь долго! Долгоживущие, вон, тоже долго живут, а ничего такого не знают.
– Люди вообще мало думают.
– А вы, значит, много? Умники этакие! Вот и напридумывали ерунды!.. Постой, а может, это оправдание у вас такое перед своей совестью, чтобы нас убивать спокойнее было? Мол, все равно он жив, только где-то не здесь и не обязательно сейчас…
– Ты не прав! – Акмээгак вновь поднял верхние лапы и защелкал когтями. – Хорошо, я скажу тебе полную правду, только…
– Ты же говорил, что никогда не лжешь! – перебил отурка Беляк.
– Я не лгал. Я только не говорил всего! – снова закачался Нэсэ. – А сейчас скажу. Но только одному тебе. И тогда я буду вынужден убить тебя именно здесь, у тебя не останется выбора. Ты согласен?
– Подожди-ка, – поморщился Ачаду. – Давай все же насчет моей смерти немного уясним. Ты уверен, что я не умру насовсем, когда ты… убьешь меня? Что вообще со мной будет? Я не понимаю, не могу представить… На что это похоже?
– Много вопросов! Снова много вопросов!.. Отвечу по порядку. Я уверен, что ты будешь жить. Дальше, если ты согласишься, я объясню мою уверенность. С тобой будет то, что есть. Не будет вот этой маленькой части, – отурк направил маленькую ручку в грудь Ачаду. – Это похоже… – Он вновь опустил конечность и ненадолго задумался. – Ущипни свою руку!
– Зачем это?
– Сделай это.
Беляк пожал плечами и легонько придавил ногтями кожу на запястье.
– Ну?..
– Ты чувствуешь боль в этом месте руки. Ты знаешь, что это твоя рука, ты ее видишь, ощущаешь. Она – часть тебя. Эту точку, где ты себя ущипнул, можешь отождествить с тобой вот этим, который передо мной, здесь и сейчас. Но ведь точек на твоем теле великое множество! И все они – ты. Просто они сейчас не болят, и ты не задумываешься о них, хотя бессознательно все-таки ощущаешь. Так и весь ты – который везде и всегда. Убить тебя всего невозможно, а убить вот это твое тело – всего лишь как отщипнуть кусочек кожи с твоей руки.
– Хм-м… – Ачаду внимательно осмотрел руку, даже потрогал покрасневшее место щипка, а потом махнул ею: – Ладно! Все равно ведь убьешь!.. Так какая разница – бессонницей раньше, бессонницей позже? Я согласен. Выкладывай свою полную правду!
– Полная правда, что истинное положение вещей не понять никому из разумных.
– И все? – разочарованно протянул Ачаду. – Так я и знал, что твоя болтовня – полная чушь! Лишь одни измышления…
– Да, измышления. Но я много раз проверял свои выводы и почти уверен, что близок к истине.
– И ради вот этого ты готов меня прикончить?!
– Я сказал не все. Я не полностью уверен в истинной картине мироздания, зато я точно знаю, что ты живешь везде и всегда. Не буквально везде, но во многих и многих мирах. И не только ты, но и все маложивущие, как вы называете себя.
– Как нас называют долгоживущие, – уточнил Беляк.
– Да, несчастные долгоживущие, которые существуют такой короткий срок…
– Но это-то откуда ты знаешь про нас?
– Я чувствую не только всю свою семью. Я немного чувствую и вас… Долгоживущих я чувствую только здесь и сейчас, а вас – очень далеко. Мне не заглянуть полностью.
– Так вы еще и наши мысли читаете?! – ахнул Беляк и хлопнул себя по коленям.
– Нет, не так… Я не знаю, что вы думаете, но я немного вижу, что видите вы.
– И что же ты видишь про меня?
– Я вижу мало и недалеко. Но там, где я вижу, – ты везде воюешь. Ты больше Солдат, чем Учитель.
– Откуда ты знаешь, что я был Учителем? – дернулся Ачаду.
– Это я тоже вижу. Это недалеко и недавно.

Акмээгак замолчал. Молчал и Ачаду. Он начал верить отурку и сам этого испугался. Вся его прежняя жизнь казалось ему сейчас такой пустой и ненужной. Бесполезной! И такой ерундой… в самом деле, будто короткий болезненный щипок. Что он делал раньше? Чему он учил детей?! Ерунде, ерунде, ерунде!
Ачаду вскочил с кресла.
– Давай заканчивать! Все, хватит, я готов. Только один вопрос напоследок: зачем ты привел меня в эту башню? Разве мы не могли поговорить на берегу?
Отурк качнулся. Защелкали когти. «Волнуется, гад! – весело подумал Беляк. – Чего-то он не договаривает!»
Нэсэ снова замер, только блеснули зеленью глаза.
– Скажу. Ты не спрашивал – я не стал говорить. Теперь скажу. И попрошу кое-что. Тебе ведь все равно это не нужно…
– Что? – удивленно заморгал Ачаду.
– То, что висит у тебя на шее.
– Дусос?! – Беляк прижал к груди ладонь. – Нет. Я тебе его не отдам! Это не моя вещь.
– Но когда я тебя убью здесь…
– То сможешь его забрать и так? – продолжил Ачаду и злобно прищурился. – Только попробуй! Ты ведь говоришь, что я все равно буду живой, только не здесь? Так вот, я обязательно вернусь сюда, если ты тронешь дусос, и уничтожу всю твою семью… Нет, я убью твою царицу! Ведь ты говоришь, что я – Солдат? Значит, я это сумею, поверь мне!
– Разреши хотя бы воспользоваться им временно! – Похоже, что отурк внял угрозам человека, мало того – поверил в них. В его голосе явственно послышалась мольба. – За это я обещаю тебе… Ведь ты говорил, что это не твоя вещь?
– Да, я обещал вернуть ее мальчику. – Ачаду немного остыл, заметив состояние Нэсэ.
– А я обещаю, что верну ее за тебя!
– Как ты найдешь мальчика? Ты даже не видел его!
– Видел. Твоими глазами. И я его найду, предоставь это мне! Я обещаю, а это много значит для меня. Для всех нас, кого вы зовете отурками!
– Допустим, найдешь. Вернешь ему дусос. И тут же убьешь. С извинениями!
– Нет, его я не убью. Я не очень понял, но он не маложивущий… Не совсем маложивущий.
– Что за чушь… – начал было Ачаду, но вспомнил вдруг, кем был отец Хепсу. – Ладно, я тебе верю. Разрешаю попользоваться дусосом. Только объясни, зачем он так тебе нужен? И еще, ты так и не сказал, зачем привел меня в башню?
– Привел как раз поэтому… – Беляку почудилось, что Нэсэ смутился, хотя это и казалось невозможным. – Я думал, ты умеешь издавать глубинные звуки. Здесь все подготовлено, чтобы принять их, усилить, запомнить, изучить.
– Для чего?! – Черные брови Ачаду зашевелились.
– Глубинные звуки слышит не только тот, кто их издает.
– Разумеется, – кивнул Беляк, – я понимаю!
– Ты не понимаешь. Их слышат многие… в глубине. И они могут открыть многие миры иных измерений даже тем, кто не живет, как ты, везде и всегда. Они могут показать их даже мне…
– Но как Хепсу, мой ученик, мог научиться издавать такие звуки?! – воскликнул пораженный Ачаду.
– Этому не учатся. С этим рождаются, – сказал Акмээгак и, выбросив вперед верхние длинные лапы, мгновенно разорвал мощными когтями горло Учителя.

Глава 26

…Горло саднило. Будто песка наглотался. Семен машинально погладил его и вжался в этот проклятый рыжий песок, пытаясь сильнее в него зарыться. В промежуток меж двух бурых валунов просматривался приличный участок блекло-оранжевой пустыни. Однотонный пейзаж несколько разбавляли многочисленные вкрапления красно-коричневых камней. Здесь все было выдержано в теплой цветовой гамме. Даже небо отливало грязно-розовым.
«Как на Марсе», – вынырнула непонятная мысль. Подобные странные, ни на что не похожие мысли посещали Семена частенько. Случалось, и бронебойный лучер, ствол которого он как раз просовывал сейчас между камней, называл про себя «пэтээром». Бессмысленное словечко, глупее не придумаешь! Но придумалось вот… Или залги, эти злобные твари, тошнотворные уроды, которые лезут и лезут, словно тараканы (а вот и еще один подарок подкорки!), – откуда они берутся в таком количестве? Их Семену все время почему-то хочется назвать «чехами». Тьфу! Слово хоть и непонятное, но для залгов слишком уж красивое. Сколько ребят полегло от этой нечисти!
Ничего, скоро мы им покажем! Пополнение наконец-то прибыло. Желторотики, конечно, щенки сопливые, но это дело поправимое. Сержанты свою работу знают! А после первого же боя те, кто уцелеет, уже совсем другими станут…

Размышления Семена отвлекло движение у самой линии горизонта. Сменив фокусное расстояние огромных, по-жабьи (опять словечко выскочило) выпуклых очков, он выбрал нужное увеличение и весь обратился в зрение.
По пустыне, дымя рыжей пылью, стремительно плыли желтые «табакерки». Это слово отдавало тоже чем-то неуловимо знакомым, но главное – так назывались бронемашины залгов. Быстрые, мощные, поражающие лучом живую силу и бронетехнику почти на любой дальности. В принципе, луч бил абсолютно на любое расстояние, но чем оно дальше – тем, понятно, больше и рассеивание луча. Километров за пять его диаметр становился уже с человеческую голову, таким борт бронемашины не прожжешь, зато «голого» бойца в простом пехотном панцире поджарить можно за милую душу!
Семен насчитал шестнадцать движущихся целей. А их здесь, вместе с господином поручиком, двадцать шесть. Негусто. Но если бить прицельно, а самое главное – не паниковать и подпустить врага поближе, то справиться можно. Да что там «можно», нужно справиться! Не за что-нибудь бьемся – за Родину! За нее и умереть не страшно.
– Я – второй. Вижу цель, – сказал Семен в общевзводном диапазоне ровным, как на учениях, голосом. – Шестнадцать «табакерок». Дальность от двух до двух с половиной. Интервал сто – сто пятьдесят.
– Понял, старшина, – откликнулся поручик Иваневич. И отдал приказ командирам отделений: – Сержанты, готовность к бою! – А потом добавил, уже на личной волне Семена: – Не трусь, старшина! Будем биться до подхода наших бронетанков. Пусть пока гады думают, что мы без прикрытия! Ну, с богом!
Семен облегченно вздохнул. Про бронетанки он не знал. Думал, что их взвод кинули сюда целенаправленно, драться до конца. Ведь с бронетехникой сейчас проблема – сколько еще направлений, где ломятся сквозь наши заслоны банды «чехов»! Говорят, что уже у самой столицы… Впрочем, тс-с-с! Треплом не стоит быть никогда и ни с кем, даже самому с собой наедине.
Старшина на миг оторвался от наблюдения и перевел взгляд в сторону. Вон, из-за линии горизонта, над самыми облаками возвышается каменный палец башни… А за ней начинается город. Его город. И защитить его надо во что бы то ни стало! Ценой крови, ценой жизни, но защитить…

«Табакерки» приближались. Ладони в армированных крагах, превращающих пальцы в цепкие когти, вспотели. Семен взял в прицел крайнюю слева машину и доложил по взводу: «Я – второй. Беру первую слева!» Он имел право выбора. Он – замкомвзвода и вправе принимать решение самостоятельно. Лишь господин поручик мог сейчас запретить ему что-либо делать.
Бронемашина залгов приблизилась на сто десять метров. Можно стрелять. Но Семен привык действовать наверняка. Он решил подождать. Немного.
Сто… Девяносто пять… Девяносто… Восемьдесят восемь… Огонь! Луч фукнул из ствола, обдав лицо жаром сквозь вентиляционные отверстия маски. Заплясал по желтой броне малиновым пятнышком. Попадание есть, но надо держать луч в одной точке хотя бы пару-другую секунд… Ручные лучеры не прошибают лобовую броню мгновенно. Самое главное, чтобы за эти секунды по наводке твоего же луча не шарахнули с «табакерки»! Тогда достаточно будет мгновения, чтобы расплавилась кираса – в общем-то чисто декоративная защита, титановый панцирь, спасающий разве что от удара булыжником… Зато эти панцири у них красные, как сама кровь, которую проливают они за свободу Родины! А у мерзких ублюдков и панцири мерзкие – желтые, словно детский понос! Наверное, специально чтобы не видно было, когда в штаны накладут!..
Семен отсчитал уже пять… шесть секунд, удерживая зайчик луча в одной точке, но «табакерка» все перла и перла вперед, не собираясь дырявиться…
«Что за черт? – подумал Семен. – Усиленная броня?» И как раз в этот момент металл бронемашины побагровел, лобовая плита вогнулась, словно пластилиновая, а потом прорвалась вовнутрь расплавленным потоком. Семен целил под самый ствол «табакерки», где за броней находился лучевой генератор. От огромной температуры тот должен был взорваться, разнеся по пустыне жидкометаллические капли – все, что осталось бы от вражеского танка. Но он почему-то не взорвался…
«Новые сюрпризы! – нахмурился Семен. – Ну, ничего!» А продырявленная «табакерка» продолжала двигаться. До нее оставалось уже тридцать два метра. «Ничего, – повторил старшина. – Легче целиться!» И ударил новым лучом в проделанное им же отверстие.
Бронемашина дернулась и заглохла. Внутри зашипело, заплевалось сквозь «рану» огнем. Повалил густой дым. Так и не взорвавшаяся «табакерка» перестала, тем не менее, быть боевой единицей. Что и требовалось.

Увлеченный нелегкой победой, Семен потерял общую картину боя. Между тем, почти все «табакерки» находились уже в зоне доступного огня. Но и сами они не собирались играть роль мишеней, начиная плеваться шипящими лучами. Соседнюю с «Семеновой» бронемашину уже поливали из лучеров сразу двое бойцов. Но у них, видать, не достало выдержки подержать луч дольше, чем обычно, и расстояние между ними и «табакеркой» неумолимо сокращалось.
– Мать твою!.. – ахнул Семен, увидев наконец, что товарищи не справляются и вот-вот погибнут. Он быстро перевел ствол на новую цель, шепча: «Не успею, не успею!» И не успел. Из «табакерки» резанул луч. Только не по стреляющим солдатам, а в его, Семена, сторону. Он успел лишь заметить, как взметнулся красивыми брызгами прикрывавший его булыжник, и сразу все потухло.

Открывать глаза очень-очень не хотелось. Но когда Семен все же сделал это, то увидел над собой низкий серый потолок.
– Очнулся ваш герой, – послышался смутно знакомый голос.
– Он может говорить? – спросил кто-то еще более знакомый.
– Не то что говорить – хоть снова под танки! – хохотнул первый.
Над Семеном склонилась голова поручика.
– Ну что, боец-молодец? Как себя чувствуешь?
– Господин поручик! – попытался вскочить Семен, но рука Иваневича легла ему на плечо:
– Лежи, лежи! Теперь можно полежать денек-другой.
– Как бой? – заволновался старшина. – Мы победили?
Господин поручик смущенно крякнул.
– Мы не проиграли, – сказал он. – Отступили на занимаемые ранее позиции.
– Как отступили?.. А залги? Мы раздолбали «табакерки»?
– Не все, – осторожно ответил комвзвода. – Собственно, ты подбил единственную бронемашину…
– Как?! – все же подскочил Семен. – Почему?!
– Что-то проклятые залги придумали. Броня стала крепче, генераторы дополнительно защитили…
– А наши бронетанки? Они не смогли с ними справиться?
Иваневич посуровел.
– Бронетанки… были заняты другой важной задачей. Все, герой, хватит вопросов, отдыхай.
– Но залги, – не унимался старшина, – они где? Почему вы говорите, что у нас есть время на отдых?
– Залги заняли нашу прежнюю позицию. Укрепляются. Подтягивают свежие силы. Разведка донесла… Собственно, это не твоего ума дело! – Похоже, что поручик все-таки рассердился. – Все, отдыхай! Документы на твое награждение переданы в штаб. – Козырнув, он покинул палату.
Семен опустился на койку. Значит, он в лазарете. Живой, выходит, остался. Повезло!.. Он зло сплюнул.
– Но-но, хорош плеваться! – донеслось сбоку. Тот самый первый голос, смутно знакомый.
Старшина скосил глаза. А-а, фельдшер! Как его… Тимирязев? Мечников?..
– Ты кто такой, чтобы мне тут указывать? – нарочито строго спросил Семен.
– Я – замначальника полевого лазарета, старший сержант Мичурин, – с ехидцей ответил фельдшер. – А поскольку начальник сейчас на операциях, то я и вовсе тут главный. Так что лежи и не плюйся!
– На операциях, говоришь? – смягчил тон старшина. – Что, много наших ранило?
– Да нет, не много, – пожал плечами Мичурин. – С тобой – четверых.
Семен собрался было облегченно вздохнуть, но фельдшер добавил:
– Еще трое целехоньки, считая господина поручика…
– А остальные?! – подпрыгнул Семен, сжимая кулаки.
Фельдшер повернулся и молча вышел из палаты.

Глава 27

И потекли тягучие, серые, несмотря на «веселый» оранжевый пейзаж, дни. Да не один, не два, как сказал поручик Иваневич, а и три, и четыре, и пять… Обе стороны укреплялись, подтягивали новые силы, восстанавливали надорванные. По донесениям разведки, на данный момент наступило определенное равновесие, когда ни тем, ни другим не хотелось рисковать. И те, и другие что-то выжидали, что именно – ведомо только высшему командованию.
Преимущество «наших» заключалось, пожалуй, лишь в том, что они, как объявил старшине господин поручик, «отступили на занимаемые ранее позиции». На этих позициях батальон стоял уже очень давно, успев как следует обустроиться. Помимо капитальных защитных сооружений – рвов, проволочных и земляных укреплений, наблюдательных и огневых точек, – был неплохо продуман и быт. Для господ офицеров и унтеров были даже выстроены капитальные каменные «общежития». Солдаты жили хоть и в палатках, но тоже довольно комфортабельных: теплых, четырехместных, обложенных почти на полметра дерном, привезенным из ближайшего оазиса. Имелась и баня – просторная, светлая, хоть и с каменкой вместо нормальной печи.
Но Семену все равно было тоскливо. Враг – вот он, почти доплюнуть можно, а они сидят тут, чаи гоняют, в бане парятся!..

Семен жил в одном помещении с сержантами взвода. Двое из них, Серега и Димка, вернулись из последнего боя живыми – Димке лишь срезало осколком камня правое ухо, да посекло крошкой лицо, поскольку шлем с маской ему сорвало мгновением раньше. А вот третьему сержанту, Тимохе, не повезло. Как и еще восемнадцати бойцам… Теперь место Тимохи занял огненно-рыжий, веснушчатый и лопоухий Стас – недавний ефрейтор, один из солдат, что поливали ту самую «табакерку», с которой Семену пришлось познакомиться близко. Стас, в принципе, был неплохим парнем, просто еще не привык быть своим в кругу сержантов. Стеснялся пока. Но это быстро проходит на войне. Если еще быстрее не убьют.
Скучными, выматывающими бездействием вечерами не оставалось ничего другого, как заниматься добротным мужским трепом, начиная, как водится, с баб, а заканчивая устройством блока юстировки нового плазменного генератора тяжелого бронетанка. В промежуток между этими крайне важными темами попадало все остальное: недосол сегодняшнего борща, чирей на заднице комбата (отчего тот не может вторые сутки усидеть на месте, гоняя заодно и всех остальных), ну и, конечно же, вонючие залги, не облить которых лишний раз дерьмом было бы не только непатриотично, но даже преступно.
Стас, новоиспеченный сержант, как раз и открыл в тот вечер данную тему. Сидел-сидел в уголке на койке, молчал-молчал, а потом, набравшись смелости, вдруг взял да и ляпнул:
– А залги точно на нас не похожи? Вблизи их кто-нибудь видел когда?
Все враз замолчали и посмотрели на Стаса так, будто и впрямь увидели залга. И загалдели тоже одновременно:
– Ты что, идиот? Кто ж на них станет смотреть? Не проблюешься потом неделю!
– Похожи на нас?! Да они и на тебя не похожи, хотя ты тоже урод – с такими вопросами!
– Бляха муха, да ты врубаешься-нет, че спросил?! А ну-ка, пойдем – выйдем!
Семен, как старший по званию и по должности, понял, что пора вмешаться. Встал и вмазал кулаком по столу. Так что стаканы с чаем подпрыгнули.
– Ма-а-алчать!!!
Потом повернулся к побледневшему – аж веснушки стерлись! – Стасу и ласково так, нараспев сказал:
– Гаспа-ади-ин сержа-ант! Объясня-аю в пе-ервый и после-едний ра-аз… – Потом перешел на резкий, жесткий, рубленый тон, повышая громкость по экспоненте: – Залги – мразь! Дерьмо! Ублюдки! Не смотреть – их надо бить, давить, жечь! Клешни – рвать! Жвала – дробить!… Топтать, топтать, топтать!!! – Семен выплюнул последние слова в лицо несчастному сержанту и впрямь затопал коваными сапожищами, побагровел, затряс кулаками. Он аж задохнулся от гнева и омерзения, из глаз брызнули слезы. Потом замер, зажмурился, прижал кулаки к ушам и затряс головой, приходя в себя. Отдышался, сел и добавил совсем тихо: – Залги – это враги, сынок. И чтобы я больше такого не слышал.
Все понуро молчали. У бедного Стаса пылали оттопыренные уши. Да и лицо уже не отличалось цветом от волос.
«Черт, что со мной? – подумал Семен. – Надо же как сорвался! Первый раз со мной такое… Последствия недавнего боя, контузия? Но я ведь и раньше бывал в передрягах, еще похлеще…» Он задумался вдруг, вспоминая. Но ничего, кроме последнего боя, вспомнить почему-то не смог. Нет, что-то мелькало в голове, какие-то обрывочные картинки: он бежит, кричит, стреляет из лучера… Или не из лучера… Из «акаэм»? Что такое «акаэм»? Пистолетная ручка, магазины, скрученные синей изолентой… Какие «магазины»? Что за «изолента»? Падает Сашка – у него нету полчерепа… Бородатое лицо «чеха», рядом, близко – глаза в глаза… Кто кого? Кто быстрей? Семен оказался быстрей… Тогда – да. А потом? А еще? Мелькнуло: он несется вниз по склону холма с кем-то рыжим, как этот вот Стас. Но там был не Стас… Кто же? Ах да, тогда с ним был Раж! Который потом стал обугленной головешкой. Кто же такой этот Раж? Не вспомнить… Новая картинка: желтые панцири в ряд, фасеточные глаза, лучеры наперевес, не бегут – спокойно шагают, уверенно, нагло!.. По его родной земле, по улицам любимого города… Хватают мать, сестренку, слышится чавканье жвал, щелканье клешней… Кровь, кровь, красное на желтом… Мразь, мерзость! Там, где прошли, – пустыня, покрытая липкой слизью… И снова Сашка, живой, веселый, в бандане цвета хаки на целом еще черепе. Тянет руку: «Беляк, оставь затянуться!»
Семен снова прижал к ушам кулаки, замотал головой, отгоняя видения. «Контузия, контузия!.. Это она. Завтра же покажусь Вавилову… тьфу, Мичурину! Нет, лучше самому доктору… А сейчас – пойти подышать, остыть, развеяться!..»
Старшина поднялся, надел легкую кирасу, маску – без них вне помещений находиться запрещалось категорически. Буркнул: «Прогуляюсь!» и, не глядя на примолкших сержантов, вышел.

На свежем воздухе ему и впрямь полегчало. Вечер был потрясающе красив – на востоке небо уже было усыпано яркими звездами, а западная его часть играла в стиле «Deep Purple» – от сочного, малинового пурпура у горизонта до самого настоящего, «глубокого», ближе к зениту. Чиркнуло по краю сознания непонятное слово «дусос» и тут же умчалось в небытие.
А вот «Deep Purple» он вдруг отчетливо вспомнил! Даже зазвучала в ушах мелодия и завертелась на языке строчка: «I guess I'll always be a soldier of fortune».
Но допеть Семену помешали, он сразу забыл, о чем только что вспоминал… Со стороны солдатских палаток послышался дружный гогот.
«Резвятся солдатушки, бравы ребятушки!» – усмехнулся старшина и двинул в ту сторону – неплохо бы и самому повеселиться. Подошел тихо, незаметно, не хотелось своим появлением смущать солдат. Остановился в тени крайней палатки, выглянул. На освещенной тусклыми лампочками площадке собрались все бойцы взвода. Сбились в круг, машут руками, хохочут, а чего хохочут – не понять.
Пришлось Семену все же выйти из тени, подойти к ребятам. А они так увлеклись, что на старшину и внимания не обратили. «Надо будет дневальному всыпать, – незло ругнулся под нос старшина. – Так и залгов прохохочут!» Раздвинул руками крайних, протиснулся к центру круга. А там…
Он не сразу понял, что это такое. Сарделька какая-то, зеленая и чешуйчатая, о восьми лапах! Длинная – с ногу, и толщиной такая же. Пасть зубастая, крокодилья, глазки маленькие, желтым огнем светятся… И рядовой Красиков по кличке Карасик (вот кличку дали, а что она означает – никто не знает) над крокодильей мордой сосиской машет. А солдаты орут: «Пляши, Бобик, пляши!» И чудо-юдо правда пляшет! Прыгает, повизгивает, лапками коротенькими дергает. Смешно, и впрямь смешно!
Красиков сосиску уродцу скормил, другую достает. «А теперь пой!» – говорит. И «Бобик» этот как завоет! Тоненько, жалобно, прям рулады выводит… Солдаты ржут, чуть уже не в лежку лежат. Тут Семен и дневального увидел – тоже вместе со всеми регочет, с лучером в обнимку! Тут уж старшина не выдержал, гаркнул:
– Взво-о-од! Смир-р-рна-а!!!
Солдаты подскочили, вытянулись во фрунт, дневальный покачнулся, дернулся было к «грибку» бежать, одумался, замер… А Карасик не знает, куда сосиску девать – карманов в кирасе нету. Догадался – маску приподнял, сосиску в рот сунул. Куда чудо-юдо делось – Семен и не заметил.
– Это что за балаган?! – придал он голосу строгости, чтобы не рассмеяться от всей этой картины. Да и не на что особо было сердиться, на дневального разве что. Этот точно свое получит. – Рядовой Красиков, чем занимаетесь во время отбоя?
Карасик не успел прожевать сосиску, но сделал героическое усилие и проглотил ее целиком, отчего голос его стал натужным и сиплым.
– Разрешите доложить, господин старшина, еще не время отбоя…
– Отставить пререкания со старшим по званию! Отвечать на вопрос!
Сосиска, видимо, благополучно покинула пищевод Красикова, отчего тот заметно приободрился, откашлялся и бодро выпалил:
– Занимаемся кормлением собаки, господин старшина!
– Чего-чего? – забыл об уставных командах Семен. – Кого-кого кормлением?..
– Собаки, господин старшина! Бобика.
– Что еще за «собака»? Почему «собака»?
– Не могу знать, господин старшина! Так само назвалось. Похоже просто.
– На что похоже? На собаку? А вы знаете, что это такое?
– Никак нет, – не по-уставному развел руками солдат. – Но должно ведь животное как-то называться… Она уж третий день, как к нам прибилась. Он, то есть. Или оно…
– Ладно, – хмыкнул Семен. – И где эта ваша собака? Покажите своего Бобика, я тоже хочу посмеяться.
– Бобик, Бобик! Сюда! Фью-ю-у! – засвистел Карасик. Бойцы завертели головами, кто-то негромко свистнул.
– Да вот же он! – ткнул пальцем за палатки долговязый солдат.
Семен посмотрел в ту сторону. В неверном свете догорающей «дип-пёпловской» зари смутно виднелся длинный силуэт с янтаринками глаз.
– Бобик! Фьють-фьють-фьють! – обрадовались солдаты. – Давай сюда!
Но «собака» со всех восьми ног рванула вдруг совсем не «сюда», а, напротив, «отсюда». Дополнительное внимание со стороны среднего командного состава показалось ей, видимо, излишним. А может быть, солдатского ора испугалась.
Несмотря на свой маленький рост, Бобик ловко перемахнул через все заграждения и слился с ночной темнотой пустыни.
– Куда же он побежал-то? – испуганно ойкнул кто-то.
– К залгам, мать их!..
– Они ж его, Бобика… – начал рядовой Красиков и замолчал. Остальные солдаты, опустив головы, тоже примолкли.

Семен лег спать в отвратительном настроении. Мало того, что перед сержантами концерт устроил, так еще и собаку угробил. По его ведь вине Бобик к неприятелю драпанул, чего уж перед собой-то юлить…
Спал старшина плохо. Снились залги, рвущие на куски кривыми острыми клешнями длинную живую сардельку. Рядовой Красиков качал головой и приговаривал: «Эх, господин старшина, разрешите доложить – вы скотина!» – «Да знаю я, знаю!» – хотел ответить Семен, но вместо Карасика перед ним уже стоял Сашка в любимой своей бандане и, затягиваясь хабариком, щурился: «Что, и здесь «чехи» достали?» – «Я сам себя достал, Саня», – отвечал Семен другу.
К доктору он так и не пошел. И даже дневального за вчерашнее не стал наказывать. Зато вечером его снова потянуло к солдатским палаткам.

Глава 28

Еще на подходе он услышал возбужденный радостный гомон. Сердце прыгнуло к горлу. Неужто вернулся, крокодил собачачий?
Семен прибавил шагу и застал почти вчерашнюю сцену: тот же круг солдат на том же месте, только дневальный на сей раз стоит, где ему и положено – под «грибком», но шею тянет, паразит!.. Заметил старшину, собрался гаркнуть: «Смирно!», но Семен его опередил, погрозил кулаком.
Теперь уж старшина подошел и вовсе осторожно – боялся спугнуть Бобика. Шепнул на ухо крайнему бойцу:
– Вернулся?
– Так точно, господин старшина, вернулся, – тоже шепотом ответил солдат.
Стоявшие рядом услышали «старшину», заоборачивались, расступились. Снова оказался Семен перед Бобиком и рядовым Красиковым. Только в руках у Карасика была теперь не сосиска, хоть и тоже что-то длинное. А поза солдата выражала крайнюю озабоченность. Да и все остальные, хоть и радовались возвращению друга, но не смеялись как вчера.
– Что там, Красиков? – негромко спросил Семен.
– Разрешите доложить… – вытянулся солдат.
– Отставить, – перебил старшина. – Говори нормально, разрешаю.
– Так это… вернулся наш Бобик! – начал Карасик. – Жив, здоров.
– Значит, не добежал до залгов, – кивнул Семен. – Молодец!
– Да нет, как раз добежал… – отчего-то замялся Красиков. – Вот! – Он протянул старшине то, что держал в руке.
Это был лист бумаги, свернутый в трубочку. Изрядно помятый и грязный.
– Что это? – Семен брезгливо дернул носом, благо под маской его мимики все равно никто не мог увидеть. – Чего это ты мне суешь? – Взять в руки грязную бумажку он даже не подумал.
– Так это… – затряс трубочкой рядовой Карасик. – На шее у Бобика было привязано. Письмо от залгов…
– Что-о?! – Забыв о брезгливости, старшина выдернул из рук солдата бумагу. – А ну, расступись от света!
Солдаты зашевелились, освобождая путь слабым лучам сорокаваттной лампочки.
– Там пишут… – начал было Красиков, но Семен резко его оборвал:
– Я умею читать!
Развернув мятый листок, он уставился в неровные строчки. Их было не так и много. Семен уже пробежал коротенький текст пару раз глазами, но смысл написанного все еще не доходил до него…

«Грязные, подлые олроги! Убирайтесь, пока не поздно, в свои вонючие болота, красные жабы! Оставьте в покое наш город! Все равно вам его не видать! Идите прочь, лупоглазые уроды, пока вы еще не захлебнулись своей кровью и слизью!» – говорилось в письме. А ниже, уже другим, не менее корявым почерком была сделана приписка: «Если тронете Жучку, будете жрать свое дерьмо, запивая мочой, или что там у вас вместо них!» Еще ниже стояла подпись: «Защитники Родины».

До старшины дошел наконец смысл написанного. Вернее, не смысл даже – его понимать рассудок отказывался, – а осознание того, что эти слова и фразы предназначались им… Им – славным солдатам, бесстрашным, самоотверженным бойцам, патриотам Родины, не жалеющим жизни!..
Семен почувствовал, что начинает входить во вчерашнее состояние. Еще немного, и он бы снова начал визжать, брызгать слюной, размахивать руками… Собрав всю свою волю в кулак, он глубоко вдохнул… Еще. Еще раз… Красная пелена перед глазами немного рассеялась.
– Кто это писал? – Старшина кончиками пальцев, за уголок, словно использованный пипифакс, поднял листок. Голос его хоть и звучал ровно и тихо, но явно не предвещал ничего хорошего.
– Так это… – промямлил рядовой Красиков. – Залги же…
– Залги?! – зловеще переспросил Семен. – Ты хочешь сказать, что эти вонючие насекомые умеют писать по-нашему?
– Так ведь… Вот!.. – выдохнул Карасик, кивнув на письмо, дрожавшее в пальцах командира.
– А мне кажется, – зашипел старшина, – что среди нас завелся шпион, провокатор, изменник!.. – Он затряс листком, а потом судорожно начал рвать его на мелкие куски. Лишь когда от письма не осталось кусочка крупнее копеечной монеты (что это такое, он прекрасно сейчас помнил), Семен мысленно выругался. Ведь подлеца, точнее – двух подлецов, было бы так просто вычислить по почерку! Но дело сделано, гнусные обрывки уже уносил легкий ночной ветерок.
– Кто? Это? Написал? – вырубил Семен три слова-льдинки из окружавшей его ледяной тишины.
– Господин старшина! – взмолился все тот же Карасик. – Ну, это точно залги! Почему по-нашему – не знаю, видать, учат их специально, чтобы нам досаждать… Только они это, точно! Бобик с той стороны прибежал!

У Семена в мозгу словно что-то щелкнуло. Гнев неожиданно прошел, зато появилась отличная идея.
– Рядовой! – хлопнул он по плечу стоявшего рядом солдата. – Боевой шлем! Живо!
– Слушаюсь! – козырнул солдат и нырнул в ближайшую палатку.
– Эй! Только не мой! – завопил кто-то, но на него зашикали со всех сторон, и снова стало очень тихо. Слышалось лишь шумное дыхание замершего в центре людского полукруга Бобика.
Из палатки выскочил солдат. Семен взял у него шлем, перевернул, сунул внутрь руку и, повозившись немного, достал гарнитуру ближней радиосвязи.
– Держи собаку! – приказал он Карасику.
Тот опустился на корточки, погладил Бобика по зубастой голове и взялся за передние лапы. Старшина подошел к восьмилапому уродцу и застегнул на чешуйчатой шее наушники. Отвел кверху микрофон, чтобы животное не смогло дотянуться до него лапой, и скомандовал Красикову:
– Отпускай!
Едва рядовой разжал руки, Семен хлопнул в ладоши, свистнул, заулюлюкал. Бобик вздрогнул, присел, испуганно сверкнул желтыми огоньками и помчался, как и прошлым вечером, в сторону черной пустыни, перепрыгивая через все заграждения.
Бойцы повернули в сторону командира маски. Но задать висевший на языках вопрос первым никто не осмелился. Старшина хмыкнул.
– Сейчас мы узнаем, кто написал эту… порнографию! Еще шлем!
Давешний рядовой снова прыгнул в палатку и уже через пару-тройку секунд протягивал боевой шлем Семену. Тот, понимая, что солдат заест любопытство, не стал надевать устройство, а лишь выдвинул наружу микрофон и настроил на максимальную громкость наушники. В них сразу послышалось шумное дыхание «собаки» и топот ее коротких лап.
Вскоре раздались и отдаленные выкрики. Бобик совсем по-собачьи тявкнул. Голоса приблизились. То есть, скорее, это Бобик приблизился к ним. Совершенно отчетливо прозвучало: «Жучка! Жучка, Жучка, фьють-фьють-фьють!»
Столпившиеся вокруг старшины солдаты зашевелились, кто-то шепнул:
– Это кто Жучка? Это Бобик – Жучка? Вот уроды…
Парню сунули локтем под ребра, и тот прикусил язык. Все еще ниже склонились к шлему. Задние отчаянно тянули шеи.
«Ребята, Жучка вернулась!» – послышалось из наушников. Семен начал расплываться в торжествующей улыбке, хоть веселиться как раз повода не было. В полку – предатель, и даже не один. Он оказался прав, никакие это не залги! Но голоса из шлемофона понесли вдруг откровенную чушь: «Вернулась, Жученька! Не съели тебя слизкие жабы! Не по вкусу им наша собаченька… Ребята, а это еще что?.. Так это ж наушники с микрофоном!.. Гарнитура из шлема… Признавайтесь, кто этот остряк?»
Зазвучали неясные возмущенные голоса, Семен разобрал лишь произнесенное пару раз «олроги». Он вспомнил, что именно так обращались к ним в грязной бумажке… Но сразу забыл про это, потому что из наушников понеслось совсем интересное: «Ты что, дурак? Откуда у олрогов наши шлемофоны? Это кто-то из своих прикололся… Узнать бы кто – задушить мало!..»
– Ну, ладно, хватит ломать комедию! – поднес Семен к губам микрофон. – Доложить звания и фамилии! Все равно вычислю подлецов! Но тогда хуже будет…
– О-па, а это еще кто? – послышалось с той стороны эфира. – Славка, ты, что ль, прикалываешься?
– Я тебе… – начал было Семен, но тут он чуть было не застонал вслух от собственной глупости. Ведь есть же… Он быстро натянул на голову шлем и вывел на дисплей нужную информацию: расстояние до объекта связи, направление…
Старшина сдернул шлем так быстро, словно туда заползла змея. Маска на его лице съехала в сторону, и солдаты увидели, как мелко трясутся губы замкомвзвода. А еще эти губы шептали: «Залги… Это залги!..»
«Как же так?! – лихорадочно проносилось в мозгу. – Почему залги говорят по-нашему? Почему у них такие же имена? Нет, нет, этого не может быть! Это провокация! Мерзкие твари хотят заморочить нам голову, сбить с толку, а потом подло напасть!.. Долго ли выучить язык, разыграть сцену?.. Они хотят лишить нас достоинства, чести… Хотят поиграть с нами, посмеяться, унизить… Хорошо, поиграем! Только по нашим правилам!»
Семен снова поднес микрофон к губам, которые больше уже не тряслись.
– Кто писал письмо? – жестко спросил он.
– Что, жаба, умеешь читать? – ответили спустя долгую паузу. Видимо, тоже поняли, с кем ведется радиосвязь. – И по-нашему квакать наловчилась? – Старшина услышал, как сквозь наушники скрипнули зубы. Или, точнее, жвала…
– Слушай меня, гнида, – тоже скрипнул зубами Семен. – Ты посмел оскорбить… – «Перед кем я выкаблучиваюсь?!» – вдруг мысленно сплюнул он и закончил так: – Завтра на рассвете тот, кто писал письмо, или тот, кто сейчас тявкает, пусть выходит в пустыню, посередине между позициями. Один. Без оружия. Если не трус. Сразимся врукопашную. Ответишь за все, гнида!
Старшина так сжал микрофон, что электронное устройство хрустнуло. Отбросив шлем, быстро зашагал к казарме.

Уснуть Семен, конечно же, не смог. Лежал с открытыми глазами и думал, не совершает ли глупость. Нет, он абсолютно не боялся проиграть в поединке клешнявому желтому таракану. Такого случиться не могло! Плохо то, что он бросил, не подумав, вызов чести существу, у которого этой чести не может быть по определению. Факт, что слизняк приползет не один. И все будут вооружены. Наверняка захватят его, приволокут к себе, попытаются допросить – тут им, конечно, обломится! – а потом сожрут.
Но не прийти, или прийти не одному, или с оружием!.. Нет, Семен так тоже не мог. Ведь у него-то имеется честь! Конечно, залгам на это плевать… Но сам-то он как потом станет жить, поступившись ею однажды?
Промучившись так до тех пор, пока на востоке не начали блекнуть звезды, Семен вскочил с койки, плеснул в лицо пригоршню холодной воды, натянул легкую кирасу, маску и твердым шагом направился в сторону заграждений.
Вчера все солдаты взвода слышали его разговор. Само собой – все восхищались решением старшины, завидовали его смелости, гордились его самоотверженностью и патриотизмом. Поэтому часовые разом повернулись спинами, сделав вид, что внимательно наблюдают за чем-то очень важным в глубине собственных позиций, когда он проходил мимо постов.

Глава 29

Еще издали Семен увидел неподвижную фигуру залга, освещенную первыми лучами солнца, отчего панцирь врага стал таким же красным, как у него самого. Это очень не понравилось старшине. Зато, похоже, залг все-таки пришел один. Нет, не один! Не совсем один… В небольшом отдалении, теперь уже посверкивая не желтыми, а тоже алыми в отблесках восходящего светила глазами, стоял Бобик. Оба – урод и уродец, – не отрываясь, смотрели на спешившего к ним Семена.
Залг возвышался, широко расставив нижние конечности, сложив на груди клешни. Издалека он очень походил на человека… Но клешни… И эти огромные, в полморды, фасеточные глаза, переливающиеся в солнечных лучах всеми цветами спектра!.. Однако чем ближе подходил к врагу старшина, тем более сильные сомнения стали одолевать его. Очень уж похожи были пресловутые клешни на краги, почти такие же, как его собственные. Только перчатки Семена напоминали больше хищную когтистую лапу…
Старшина подошел почти вплотную к залгу и остановился. Никогда еще столь близко он не встречался с врагом. Захотелось, невзирая на отвращение, как следует рассмотреть эту мерзкую морду. Эти глаза, эти кривые, зазубренные жвала… Да нет же! Теперь, с двух-трех шагов, он отчетливо видел, что большие радужные глаза – это всего лишь очки на желтой металлической маске, что жвала – всего лишь украшения ее же… Какой же отвратительной должна быть настоящая морда насекомого, если ее приходится прятать! А что, если…
– Скинем маски! – крикнул Семен, стряхивая с рук краги, и сдернул с лица красную гнутую пластину с очками. – Посмотрим друг другу в глаза!
Залг на мгновение оторопел, вынул руку – человеческую руку! – из клешнистой краги и медленно поднес ее к блестевшей на морде позолоте. Так же медленно стянул маску и отбросил на песок.
Серые прищуренные глаза с усмешкой смотрели на Семена. Бандана защитного цвета делила загорелый лоб пополам – примерно по этой черте его и разделил когда-то осколок чеченского снаряда. Теперь голова Сашки была снова цела и уже откровенно радостно и ослепительно белозубо скалилась на ошалевшего старшину.
– Беляк, закурить не найдется? Нам не выдают, бляха-муха!

Друзья сидели на рыжем песке, прижавшись лбами, положив руки на плечи друг другу, очень-очень долго – светило успело выкатиться высоко на небо и даже спрятаться за грязно-желтыми облаками. Говорили мало. Когда утихли первые эмоции, выяснилось, что рассказывать им особо и нечего. Они вспомнили друг друга, но и только. Кем они были раньше, как оказались тут – все это оставалось загадкой. Ясно стало лишь одно – мир перевернулся. Нет ни залгов, ни олрогов – люди воюют с людьми, друзья с друзьями, братья с братьями. Это было нелепо, чудовищно, но так было. Почему так случилось – не знали, не догадывались ни Семен, ни Сашка.
Старшина наконец оторвался от друга, взгляд его снова скользнул по бандане. В мозгу вновь пронеслась картинка: Сашкина голова без верхней половины…
– Сними-ка бандану, – сказал он пересохшими губами.
– Зачем?
– Сними.
Сашка сдернул зеленоватую тряпку с русого ежика волос. Вопросительно улыбаясь, глянул в глаза Семена:
– Что?
– Что-то вспомнилось… «Чехи»… – Семен чиркнул себя по лбу рукой.
– «Чехи»? – нахмурился Сашка. – Я иногда вас так называл… Ну, здесь… – Он неопределенно повел вокруг рукой.
– Я тоже, – кивнул Семен. – Вас… Слушай, кому это все-таки надо? Чтобы мы убивали друг друга?
– Им. – Друзья услышали это одновременно, хотя никто из них не раскрывал рта. Да и «услышали» – не совсем то слово. Во всяком случае, уши не имели к случившемуся никакого отношения. Слово возникло прямо в головах.
– А? Что? – Сашка с Семеном вскочили на ноги и заозирались вокруг. Кроме Бобика-Жучки никого рядом не было. Зато «псина» смотрела на них неотрывно.
– Надо. Им. – Отчетливо раздалось в головах снова. А «собака» вдруг отвернулась и уставилась куда-то вдаль.
Семен машинально посмотрел туда же. До самой линии горизонта – одна лишь пустыня. А далеко за ней торчала над самыми облаками макушка каменной башни.
– Там… город… – прошептал Семен, не вполне понимая, кому он это говорит.
– Наш город… – эхом откликнулся Сашка.
– Город. Нет, – отпечаталось в головах. – Башня. Да.
«Собака» снова повернулась к друзьям. В ее глазах по-прежнему сверкал янтарь.
– Это… ты?! – ахнул вдруг Сашка. – Жучка, это ты говоришь?!
– Я.
– Бобик, ты кто, елы-палы? – Семен чуть не сел на песок.
– Я. Здесь. Жить. Мы. Здесь. Жить. Они. Придти. Заставить. Вы. Убивать. Мы. Негде. Жить.
– Кто «мы»? Кто «они»? – воскликнули друзья разом.
– Мы. Здесь. Жить. Всегда. Они. Придти. Далеко. Чужие. Неживые. Плохо. Вы. Чужие. Живые. Хорошо. Помогать. Мы. Вы. Помогать. Вы. Мы.
– Вы – местные, я так понял? – почесал ежик Сашка. – А мы тогда кто? Там же наш город!
– Наш… – встрял было Семен, но махнул рукой. Ничего он больше не понимал.
– Город. Нет. Вы. Чужой.
– Значит, ты говоришь: там никакого города нет, а мы здесь чужие? Тогда это что? – показал Сашка на верхушку башни.
– Они. Смотреть. Вы. Убивать.
– Что?! – разом вскрикнули друзья. – Кто-то любуется, как мы здесь друг дружку рубим?
– Правильно.
– Ни хрена не правильно! – рубанул рукой Сашка.
– Что нам делать-то, скажи! – присел перед крокодильей мордой Семен. – Как помогать мы – вы, вы – мы?
– Мы. Думать. Все. Вы. Думать. Один. Один. Один. Много. Один. Плохо. Мы. Вы. Думать. Вместе. Хорошо.
– Коллективный разум, что ли, у вас? – выплыло откуда-то у Семена. – Полезная штука! А мы не только думаем по одному, так еще и не помним ничего! Кто такие, откуда, почему?.. Может, если бы вспомнили, то и вам бы помогли. Да и себе заодно!..
– Мы. Помогать. Вспомнить. Вы. Надо. Хотеть. Все.
– Ешкин кот, – вновь зашебуршил по русому ежику Сашка. – Мы-то хотим! Мы вот, с Сенькой. А остальные не только не хотят, но и не знают, что надо хотеть! Мы сами до утра не знали.
– Ты. Ты. Сказать. Все.
– Ага! Скажешь всем!.. Расстрел на месте по законам военного времени! За измену Родине. – Сашка сплюнул.
– Аналогично, – кивнул Семен. Подумал немного и спросил у Бобика: – Слушай, ты говоришь, что вас много. А где остальные?
– Прятаться. Далеко.
– Хорошо, если нас станет много… ну, готовых к объединению, так сказать, с вами разумами, как мы вас соберем?
– Я. Вы. Вместе. Бобик. Жучка. Собака. Смотреть. Знать.
– Ага, понятно! Ты, значит, пока с нами. – Сашка снова завязал бандану. «Ему сейчас только «акаэма» не хватает!» – плеснулась мысль в голове у Семена. И сразу погасла. Старшина сдвинул черные брови и поморщился:
– Саня, как-то своим все равно рассказать надо.
– Не поможет рассказ. Вспомни хоть себя вчерашнего!
Сашка был абсолютно прав. Еще вчера Семен убил бы любого, рассказавшего подобную ересь: залги – друзья, они такие же, как мы! Вспомнил, как за более невинный вопрос чуть не избили сержанта Стаса… А сам-то он что тогда орал? Семен даже покраснел от чувства жгучего стыда. И чуть не заплакал от досады… Ведь спасения ждать неоткуда! Так и будем убивать друг друга, если сами же себя не спасем. И бобиков-жучек, вон, тоже надо спасать. А с настоящими гадами – узнать бы еще, кто они такие – разобраться как следует!.. Наблюдатели хреновы. Устроили шахматы живыми людьми. Ничего, не на тех напали! Они же, вот, с Сашкой разобрались, кто здесь друг, а кто враг. И другие смогут!..
«А ну-ка!» – озарило вдруг старшину. Он улыбнулся Сашке, положил ему ладонь на плечо и, как бы между прочим, спросил:
– Не знаешь, когда наступление?
– Точно нет, но говорят, скоро. Сил вроде набрались. А что?
– Есть идейка. Ты кто по званию-должности?
– До прапорщика дослужился. Не такого, как у нас. Здесь это – как младший летеха по-нашему.
– Ага! «У нас», «по-нашему»… Тоже что-то помнишь!..
– Ну, да, – провел рукой по бандане Сашка, будто проверяя целостность черепа. – Вспоминается что-то, особенно когда неспециально. А как специально вспоминать начинаешь – ни фига!
– Ладно, прапорщик. Ты ведь замкомвзвода, наверное?
– Ну, да…
– Тогда слушай сюда! И ты, Бобик, тоже.

Награду за последний бой Семену все же вручили. Перед боем нынешним. Сам комполка прикрутил к алой кирасе темно-малиновый кругляш.
– Слава герою! – рявкнул торжественный строй готовых к бою солдат.
Подошел Иваневич. Пожал руку.
– Как себя чувствуешь, герой? Готов к новым подвигам?
– Так точно, готов, господин поручик!
– Сегодня мы снова выступим первыми. Разведка донесла, что залги сначала тоже выпустят пехоту. Так что полегче будет, чем в прошлый раз!..
– Разрешите обратиться, господин поручик! – Семен выпучил под маской глаза.
– Разрешаю, старшина, – удивился Иваневич.
– Позвольте сегодня мне командовать взводом!
– Вот как? Совсем себя героем почувствовал?.. – В голосе поручика послышалось недовольство, но тут же сменилось на милость: – Впрочем, почему бы и нет? Ты – замкомвзвода, надо практиковаться… Валяй, разрешаю!
Семен облегченно вздохнул. Первое дело сделано.

Противники сходились красиво, ровными рядами, словно на параде. И те, и другие одурели уже от безделья – в бой шли, как на праздник. Кирасы блестят, лучеры наперевес, солдаты носок тянут…
Между первыми рядами было уже метров сто, а стрелять так никто и не начинал. Но терпение бойцов не бесконечно. Вот уже кто-то поднял лучер на уровень глаз, прицелился. Еще чуть-чуть – и раздастся шипение, послышатся первые крики, запахнет паленым… Но первый крик не был криком боли:
– Бобик!
Еще несколько голосов подхватили:
– Бобик, уходи!
А вот и с другой стороны:
– Жучка, беги! Прячься, собачка!
– Ребята, да она не одна!..
И впрямь, возле непонятно откуда вынырнувшего – прямо посередине меж сближающихся рядов – Бобика-Жучки появилась вдруг еще «собака». Потом еще и еще… Быстро, быстро, очень быстро!.. Они словно выскакивали из-под песка – да так оно, скорее всего, и было, – отряхивались, ложились и замирали, поглядывая то на «желтых», то на «красных». Скоро восьмилапых созданий лежало между двумя армиями столько, что идти солдатам дальше, не наступив на «собак», стало попросту невозможно.
И тогда Семен сделал шаг вперед, заметив краем глаза, что так же шагнул и один из «залгов», поднял руку и зычно, перекрывая начавшийся ропот, крикнул:
– Взво-о-од! Слушай мою команду!
Точно такая же фраза донеслась эхом от «вражеских» рядов. Семен узнал голос, улыбнулся и гаркнул что есть мочи:
– Взво-о-од! Снять маски!!! – И первым отбросил шлем в сторону.

Глава 30

«Братание» затянулось надолго. Сначала обе стороны долго пребывали в шоке от потрясения, потом еще какое-то время офицеры сдерживали солдат и пытались связаться с высшими командирами, но вот один из «красных» узнал кого-то среди «залгов» и бросился обниматься, потом радостно замахал руками кто-то из желтопанцирных, увидев друга среди бывших врагов, а потом как прорвало! Пошло-поехало!.. Офицеры обеих сторон связались все-таки с начальством, получили указания ничего не предпринимать до прибытия их представителей и в контакт с врагом не вступать. Да куда там! Где теперь враги, где свои? Солдаты были без масок и шлемов, многие поскидывали и кирасы, а кто-то додумался ими меняться… Короче говоря, вместо предполагаемой схватки профессиональных воинских подразделений получился базар.
Семен и Сашка, для которых подобный шок был уже делом прошлым, отошли в сторону.
– Ну что, Семка, получилось у нас? – белозубо улыбнулся Сашка.
– Что-то получилось, – кивнул Семен. – Только это ведь еще не все, сам понимаешь.
– Понимаю, Беляк, – спрятал улыбку Сашка.

Беляком Семена прозвали давно – когда, он и сам не помнил. Кличка эта прилипла к нему намертво с самого детства за необычно белоснежные волосы. Семен не был альбиносом, вот и брови у него черные, и радужка глаз обычная, серая с зеленоватыми крапинками. А волосы белые от рождения, такими уж одарила природа. И он на прозвище не обижался, не успел застать те времена, когда слово это не только банально определяло цвет, но имело и совсем иную окраску, для кого-то означавшую непримиримую ненависть и презрение, а для кого-то – заключающую в себе символ истинного патриотизма и служения высоким идеалам.
Но ни Семен, ни Сашка ничего этого не помнили и не знали. Да и сейчас для них проблемы с собственной памятью отошли на второй план. Перед ними стояла задача поважнее.

– Так что будем делать? – спросил Сашка.
– Это надо теперь у них спрашивать, – кивнул Семен на группу (сказать «стаю» ни у кого не повернулся бы язык) зеленых «собак», ожидающих в сторонке, пока успокоятся люди.
Бобик-Жучка то ли почувствовал на себе взгляд друзей, то ли уловил их мысли, только он тут же засеменил к ним на коротеньких лапках.
– Получилось! – сказал Сашка «собаке».
– Да. Хорошо. Думать. Скоро. Мы. Вы.
– Подожди немного, – улыбнулся Семен. – Дольше ждали! Видишь, что творится. Пусть успокоятся.
– Ждать. Недолго. Просьба. – Глаза Бобика как-то уж совсем жалобно блеснули.
– Измучились, бедные? – Сашка присел и хотел по привычке погладить «собачью» голову, но, вспомнив, кто на самом деле перед ним, отдернул руку. – Ничего, уже скоро.
– А как мы, кстати, будем все это такой толпе рассказывать? – Семен задумчиво обвел взглядом объединенное воинство.
– Может, крикнуть, чтобы шлемы все надели и на одну волну настроились?
– Не докричаться будет… Да и галдеж все равно начнется, только уже в эфире.
– Мы. Помогать. – Сверкнул желтизной глаз Бобик-Жучка.
– Как? – спросили друзья одновременно.
– Вы. Говорить. Мы. Передавать. Слова.
– И каждый солдат их услышит? – почесал голову Сашка.
– И офицер… – добавил Семен.
– Да.
– Ну, давай, что ли, попробуем, – посмотрел на друга Сашка.
– Давай.
– Ну, начинай тогда ты. У тебя говорить лучше получается.
Семен откашлялся и негромко сказал, глядя почему-то прямо в янтарные глаза «собаки», словно та была неким живым микрофоном:
– Друзья! Бойцы и командиры! Выслушайте нас.
На поле несостоявшейся брани обрушилась мертвая тишина. Люди напряженно застыли. Потом начали осторожно вращать головами – искать, откуда доносится странный тихий голос, легко перекрывший куда более громкий гвалт. Некоторые испуганно уставились на «собак», не без основания заподозрив в них источник звука. Правда, голос казался человеческим… Когда Семен заговорил снова, почти все осознали, что это, к тому же, вовсе не звук – голос «звучал» прямо в головах.
– Не пугайтесь! – сказал Семен. – С вами говорим мы, обычные люди. «Собаки» лишь передают вам наши слова.
– Кто? Кто?.. – покатилось по толпе. Вновь закрутились головы.
– Да вот же мы! Смотрите, я стреляю в воздух!.. – Семен выпустил вверх шипящий малиновый луч.
Теперь все неотрывно смотрели только на них. И Семен принялся рассказывать все, что удалось им с другом Сашкой узнать от разумной «собаки». Иногда вставлял пару слов и Сашка, а закончил «выступление» сам Бобик:
– Вы. Хотеть. Вспомнить. Мы. Помогать. Молчать. Вспомнить. Сильно.

Люди и так молчали. Но теперь, после слов «собаки», молчание будто стало осязаемым – упругим и вязким. Семен закрыл глаза. И, как просил Бобик, очень постарался «вспомнить сильно». И вспомнил. Да так, что голова чуть не лопнула от взрыва воспоминаний. Такого же яркого, как тот, последний, в ущелье под Улус-Кертом. Шарахнули по мозгам мелькающие осколки: мама, школа, друзья, Светкины косички, звон гитары, костер на речном берегу, снова Светка, слезы в ее огромных глазах, мягкие губы, шепот: «Я буду ждать!..» А еще, вперемешку с этими, но не путаясь с ними: новостная башня, упрямый взгляд Хепсу, его распластанное тело на черной глади «озера», окровавленная кабина корабля, лес, бандиты, оттопыренные уши Спуча (трам-тарам!), обугленный Раж, темный цилиндр башни отурков и ровный голос Нэсэ, боль в раздираемом горле…
Семен задрожал и вернулся в действительность. Теперь он помнил все. Нет… Не все! Он помнил только себя-землянина и себя-Учителя. Но ведь убивший его отурк говорил, что он живет одновременно (и разновременно тоже) во множестве мест! Но вспомнились лишь две его «жизни», эта вот – третья. Хотя нет, не третья! Эта – всего лишь продолжение жизни десантника Семена с Земли. Но он ведь погиб там, на Земле, в Аргунском ущелье? Конечно, погиб. Сначала снесло полчерепа Сашке, а потом и для него бой закончился. Но если он погиб там, то никак не должен быть здесь, на этой странной рыжей планете, продолжать оставаться тем Семеном! И почему он сейчас помнит лишь умерших Семена и Ачаду и ничего не знает о других своих «ипостасях»? Потому что они живы? Или потому что ошибался Акмээгак? И он, Ачаду-Семен, здесь и сейчас, какой-то неправильный, ненастоящий? И погибший Сашка ненастоящий, и все остальные…
Ачаду тряхнул белой головой. Не время сейчас думать об этом! Сейчас всем им надо добраться до башни и там с помощью «собак» попытаться во всем разобраться. Ну, если не во всем, если не в масштабах «везде и всегда», то хотя бы – «здесь и сейчас».

Сашка растерянно и смущенно глянул на друга.
– Меня убило? Там…
Семен понял и кивнул:
– Полбашки снесло. У меня на глазах.
– А тебя?
– Ну, раз я здесь, – наверное, тоже…
– А ты не помнишь?
– Что я должен помнить, смерть? – буркнул Семен, разозлившись непонятно на кого. Скорее всего – на отурка с его дурацкими теориями. Но Сашка-то был ни в чем не виноват, и старшина положил руку на его плечо. – Помню вспышку. Все. Дальше – только то, что было здесь. И… я еще кое-что помню, кроме Земли. А ты?
– Да нет, ничего больше, – пожал плечами Сашка. – Там и здесь… Везде воюю. А что ты еще помнишь?
– Место, где я еще воевал. С шестилапыми уродами. Точнее, с уродом. Философом. Ладно, не бери в голову, это бред, наверное.
– А вот это все, – повел вокруг руками Сашка, – не бред? Может быть, это рай?
– Тогда уж ад, – невесело усмехнулся Семен.
– Точно! – ахнул Сашка. – Беляк, а ты крещеный?
– Вроде…
– А я – нет. Значит, вместе не должны бы оказаться…
– В аду всем места хватит! – сказал Семен. – И крещеным, и некрещеным, и буддистам с кришнаитами. Это рая трудно достичь, а вот ад – он всегда с нами.
– Аминь! – улыбнулся друг, вновь становясь прежним Сашкой.
– Ну, что, к башне надо идти. – Беляк кивнул по-прежнему сидящей неподалеку «собаке». – Веди нас, Бобик.

Вблизи башня показалась очень знакомой… Да что там – это же была копия новостной башни родного селения! Только во много раз больше оригинала. А за ней – все та же песчано-каменистая оранжевая пустыня. Никаких намеков на город. Да Семен и не ожидал его увидеть. Больше его удивило то, что их возле башни никто не встречал. Пусто было и на верхней площадке, там, где под круглой деревянной крышей на слабом ветру мерно покачивался дусос. Впрочем, снизу центр площадки не был виден. Когда они шли, площадка точно оставалась пустой. А сейчас – кто знает?
– Я поднимусь, – обернулся Семен к остальным. – Бобик, скажи всем.
«Собакам» не надо было подсказывать, они четко знали свое дело.
– Почему ты? – раздалось сразу несколько голосов.
– Правда, Семка, почему ты? – спросил Сашка.
– Мне знакомо это строение, – кивнул на башню старшина. – Поднимусь один.
– Там. Нет. Никто. – Раздалось у всех в головах, в том числе и у Семена.
– Тем более! – успокаивающе хлопнул он друга по плечу. – А посмотреть все равно надо.

И он поскакал по неровным каменным ступеням, восходящей спиралью опоясывающими башню. Лестница была раз в пять выше, чем та, по которой взбирался когда-то Ачаду, чтобы провозгласить о своем походе на край земли. Старшина слегка запыхался под дурацким панцирем, который он не догадался снять.
Площадка с висящим над ней высохшим стволом дусоса оказалась и правда пустой. Но когда Семен подошел к ее краю и посмотрел вниз, то едва не сверзился туда, куда устремил он свой ошарашенный взгляд. Внизу не было ни одного человека! Лишь сидели, задрав к нему крокодильи головы, зеленые чешуйчатые «собаки».
– Мы. Не знать. Где. Вы. Ты. Один. Мы. Свобода. Хорошо. Вы. Нет. Плохо. Ты. Тоже. Теперь. Нет…
Семен и сам уже понял, что он «нет». Очертания каменного пола башни стали вдруг расплываться, таять, словно кусок сахара в кипятке, а вместе с полом стали растворяться в дремотном мареве его ноги, руки, мысли… Последней, уже совсем вялой и сонной, была такая: «Ну и сука же ты, Нэсэ!..»

ЧАСТЬ 4. ВМЕСТЕ И ПОРОЗНЬ

Глава 31

Странная это штука – ничто. Казалось бы, раз нет ничего – ни цвета, ни звуков, ни запахов, ни прочих ощущений, – то и будь спокоен. Отдыхай, расслабляйся или, наоборот, мечтай, вспоминай, предавайся измышлениям, пока ничего тебя не отвлекает. Ан нет! Хепсу охватило дикое беспокойство. Мозг просто взбунтовался от внезапной полной блокады и готов был выпрыгнуть из черепной коробки, будто хотел сам разобраться, что же происходит вокруг. Правда, Хепсу казалось уже, что от него и остался один лишь мозг, ведь ни рук, ни ног, ни головы он не чувствовал тоже. Только мысли были сейчас в его распоряжении. Нерадостные, мягко говоря, а если уж совсем откровенно – просто панические. Он был готов к смерти, к полному небытию, но к небытию такому вот, когда ничего нет, кроме сознания, готов не был.
«А может, это и есть смерть? – с ужасом подумал Хепсу. – Нет, я так не хочу!»
Вряд ли так подействовал мысленный вопль мальчика, только вдруг словно кто-то щелкнул выключателем – непроглядную темноту заменила мутная туманная серость, вязкая на вид, а самое главное – Хепсу увидел свое тело, руки и ноги, даже кончик носа… Рядом лежала – точнее, висела в позе, повторяющей изгибы невидимого кресла, Кызя и хлопала расширенными от ужаса глазами.
Девочка увидела Хепсу и бросилась к нему, обвив руками шею:
– Где мы, Хепсу? Где?! Что это такое?!
Хепсу сглотнул пересохшим горлом и закашлялся.
– Не-е… кхе… зна-аю… кх-кхе… – Отдышавшись, продолжил, комкая фразы: – Тут вообще… Сначала так… Ты тоже?..
– Мне показалось, что я умерла, – теснее прижалась к мальчику Кызя. Губы ее прыгали, а глаза, хоть и были очень большими, но уже не казались безумными. – Было так темно и… пусто! Мне было очень-очень страшно, но я даже не могла крикнуть.
– Хорошо, что это быстро прошло!..
– А сейчас разве лучше? – всхлипнула Кызя.
– Ты только… ты… это… не вздумай реветь! – нахмурился Хепсу и попытался придать бодрости голосу. – Сейчас придумаем что-нибудь.
– Да я и не реву, – шмыгнула носом девчонка. – Просто все непонятно и жутко. Я такого не видела никогда…
– Мы ведь и хотели увидеть и узнать что-то новое. Желания начинают сбываться.
– Да уж… Если бы хоть что-то было! А так… Ой, а ведь корабль наш пропал!
Хепсу только сейчас сообразил, что они и впрямь не в корабле. Тела хоть и находились в прежнем положении, но никаких кресел под ними не было. Мальчик попробовал вытянуть ноги и у него это легко получилось. Мало того, он почувствовал, что и сам стал невероятно легким, буквально невесомым. И еще, шевельнув ногами, Хепсу вдруг показалось, что он уже не лежит, а стоит. Только на чем? Под ногами не было никакой твердой опоры… Мальчик подумал, что в таком сером окружении, где глазу зацепиться абсолютно не за что, перестали существовать сами понятия «верх» и «низ», поэтому сознание и «перевернуло» его «на ноги». Так он почувствовал себя более уверенно. Расстраивала только «пропажа» корабля.
– С кораблем непонятно, – вздохнул он.
– А с остальным – полная ясность! – привычно фыркнула Кызя, и у Хепсу чуть-чуть отлегло от сердца.
– Главное, здесь есть чем дышать, – жизнерадостно провозгласил мальчик.
– Да, междусоний пять подышим, – снова фыркнула Кызя.
– Почему пять?
– Ну, шесть. Может, и десять даже! Целую вечность почти…
– Да почему?! – Хепсу и правда не понимал, мозг еще не вошел в привычный режим работы.
– Да потому! – передразнила Кызя. – А есть мы что будем? И пить… Я уже хочу.
Хепсу вновь попытался сглотнуть, но слюны во рту прибавилось мало.
– Может, найдем чего-нибудь… – неуверенно пробубнил он.
– Найдем!.. – фыркнула девочка. И мечтательно зажмурилась: – Эх, сейчас бы «пальчиков»! Знаешь, у нас растут такие ягоды – желтые? Сочные, сладкие!
Мальчик грустно помотал головой. И увидел висящий в сером прозрачном тумане куст, усеянный желтыми продолговатыми плодами, формой напоминающими человеческие пальцы.
– Эти, что ли? – спросил Хепсу, стараясь, чтобы голос его не дрогнул.
– Что «эти»? – Кызя по-прежнему стояла (или висела, что точнее) с закрытыми глазами и мечтательном выражением на лице.
– Ягоды твои. «Пальчики». Эти?
Девочка открыла глаза, увидела куст и оглушительно завизжала.
– Ты чего? – Хепсу сунул мизинец в ухо и выразительно затряс рукой.
– Не знаю, – заулыбалась Кызя. – Радуюсь так, наверное. И пугаюсь чуточку.
– Куста, что ли, пугаешься? – хмыкнул мальчик.
– Ага! – Улыбка Кызи расползлась до самых ушей. – И я поняла теперь: мы не умерли, а просто сознание потеряли от перегрузки. И это нам все мерещится. Мне, то есть. А тебе – что-то другое. Или ты вообще в обморок не падал, а стоишь сейчас надо мной и в чувство приводишь, искусственное дыхание делаешь. – Кызя покраснела. Хепсу тоже. Чтобы преодолеть смущение, он оторвал с ветки «пальчик» и положил на язык. Прижал им ягоду к нёбу, тонкая кожица сразу лопнула, и рот наполнился сладким, чуть кисловатым соком. Мальчик замычал от удовольствия.
– Между прочим, – сказал он, проглотив вкусную жидкость и отрывая новую ягоду, – даже в обмороке твои ягоды очень вкусные!
Кызя тоже решила, что даже если все это мерещится, хуже от одной-другой псевдоягодки ей не будет. И принялась усиленно догонять друга по количеству съеденных плодов.
Наевшись так, что глотание сока стало уже не удовольствием, а почти что тяжелой работой, Хепсу и Кызя отвалились от куста. Причем, отвалились буквально – просто повалились на спины, да так и зависли, выставив надувшиеся, испачканные желтым соком животы.
– У-уф… Хороший сон. Вкусный, – с трудом вымолвила девочка.
– А вдруг не сон? – Хепсу был даже уверен, что это не сон. Во сне он никогда так четко не ощущал вкуса, да еще незнакомого.
– Все равно ведь не проверить…
– Почему? Можно. – Мальчик хитро улыбнулся и подмигнул подруге. – По крайней мере ты точно сможешь убедиться, что в сознании находишься.
– Выкладывай! – Кызя повернулась лицом к Хепсу. Повернуться полностью, даже лишенной веса, ей казалось невмоготу после сладкого обжорства.
– Ты умеешь краслить? – задал мальчик риторический вопрос, но Кызя все же помотала головой.
– Вот. Я сейчас придумаю красл и прочитаю тебе. Раз ты сама краслить не умеешь, стало быть присниться или причудиться тебе такого не может. Значит, ты в сознании!
– А ты? – Кызя заинтересовалась и даже не заметила, как развернулась к мальчику полностью.
– Я-то краслить умею, так что мне это привидеться может. Себя мне не проверить. Если только ты умеешь делать то, чего не умею я.
– Я умею лазить по деревьям лучше всех! – с ходу выдала девочка. – Да и бегаю быстрее тебя.
– Возможно. Но даже если здесь появится дерево, я все равно ни в чем не буду уверен, ведь я в общем-то знаю, как по деревьям лазят. Значит, мне это присниться может.
– Ну, ладно, – сдалась Кызя. – Давай хоть меня проверим.
Хепсу сложил на груди руки, закинул ногу за ногу и повис перед девочкой в отрешенной задумчивости. Но длилась эта поза недолго. Мальчик «поднялся», заложил одну руку за спину, другую торжественно вознес, растопырив пальцы и заговорил, подвывая:

– Улететь мы ввысь сумели
И на небо поднялись!..
Но сомненья – мы в уме ли? —
В наших мыслях завелись.

Ну да разве это важно,
Коли есть, что есть и пить?
Жить в беспамятстве не страшно —
Было б с кем тоску делить.

Кызя весело и, как показалось Хепсу, удовлетворенно фыркнула.
– Не, я бы так не смогла. Здорово! Значит, я в своем уме. Кто же тогда с ума сошел?
– Все, что вокруг нас, – сказал мальчик. – Все это сошло с ума. А мы с тобой в порядке.
– Ладно, – легко согласилась Кызя. – Во всяком случае, жить теперь можно. Ты правильно сказал в своем красле: главное, что от голода и жажды нам помереть не грозит. Вот мы уже и сыты, и пить не хочется…
– Я бы все-таки выпил. Водички. Чистой.
– Так выпей! – Девочка мотнула головой. – Вон, ручеек бежит.
Хепсу решил, что подружка шутит, но все же оглянулся. Ручеек и правда бежал… Прямо по воздуху – берясь ниоткуда и неизвестно куда пропадая. Мальчик подлетел ближе, смешно взмахивая руками. Но из-за очередного неуклюжего взмаха его тело повернулось и очутилось прямо под падающей, как теперь казалось, сверху струей. Хепсу поежился – вода попала ему за шиворот. Кызя звонко рассмеялась. Засмеялся и Хепсу, а потом запрокинул голову и стал ловить воду ртом. Чуть было не захлебнулся, давясь смехом, а подавившись в итоге водой. Кашляя и хохоча одновременно, он отлетел наконец от ручейка с мокрой головой и комбинезоном, на котором вода стала собираться в шарики, благо что ткань не пропускала влагу. Хепсу встряхнулся, и шарики, сцепляясь друг с другом в красиво колыхающиеся шары побольше, медленно полетели в разные стороны. Парочка из них зацепила и Кызю, облепив лицо тонкой пленкой.
– Эй! Осторожней! – взвизгнула девочка и стала лихорадочно сбрасывать воду с глаз, носа и рта. Капли вновь собрались в несколько шариков и полетели дальше.
– Интересно… – Хепсу перестал хохотать, но улыбка продолжала сиять на его лице. – Как интересно ведет себя вода, которая ничего не весит! А вот ручей течет себе и течет, словно в обычном мире.
– Уже не течет, – сказала Кызя слегка обиженным тоном. – А вот водой швыряться не надо было!
– Извини, я не хотел, – сказал мальчик и обернулся. Ручей и правда исчез. Чтобы загладить вину перед подругой, он сказал: – Что бы ты еще хотела сейчас? Придумай что-нибудь интересненькое!
– Самым интересненьким сейчас было бы найти наш корабль, – фыркнула Кызя.
– Вот давай и попробуем его представить! – обрадовался Хепсу.
Оба сосредоточенно замолчали. Хепсу для пущего эффекта даже сдвинул брови и сжал в кулаки пальцы. Кызя смешно надула щеки и грозно засопела. Однако несмотря на все усилия, корабль так и не появился.
– Долетались, – покачала головой девочка. Но особой обреченности в ее голосе не слышалось.
– Ничего, – сказал Хепсу, – придумаем что-нибудь. Время есть, никто нас не торопит. Сейчас-то что будем делать? Скучновато так-то вот висеть…
– Давай поиграем во что-нибудь, – предложила Кызя.
– Во что? – пожал плечами Хепсу и стал медленно поворачиваться, так что вскоре перед глазами девочки оказались его ноги.
– Не крутись, – сказала она и вернула приятеля в нормальное положение. – А поиграть можно… например, в войну! У тебя были когда-нибудь солдатики?
Хепсу помотал головой и снова начал разворачиваться вверх ногами. Кызя остановила вращение друга и похвасталась:
– А у меня были! Отец привозил с Авонсо. Красивые такие – красные и желтые. Только одной играть было неинтересно…
– Ну, вспоминай своих солдатиков, – сказал Хепсу, – поиграем.
Девочка наморщила лоб.
– Это давно было, я уже и не помню их хорошо…

Но солдатики все же появились. Красные и желтые. Только совсем не красивые – какие-то корявые, грубые, словно вырезанные неумелой рукой из деревяшки.
– Эх, были бы они как настоящие люди! – вздохнул мальчик. – Чтобы совсем живыми были!
Стоило ему об этом подумать, и вот уже неуклюжие деревяшки приняли облик маленьких, но абсолютно реальных человечков. Их было много-много, и они потешно копошились в огромной живой куче.
– Надо разделить на два войска! – потянулась рукой к человечкам Кызя.
– Стой! – крикнул Хепсу. – Ты их поранишь. Надо мысленно. – Он насупил брови, и солдатики стали разлетаться – половина к нему, половина к подруге.
– Что это на них за тряпочки надеты? – фыркнула Кызя, разглядывая свое войско. – Давай им боевую одежду придумаем!
– А какая бывает боевая?
– Ну, не знаю… Панцири там всякие защитные, шлемы…
– Пусть еще маски будут, – подхватил Хепсу, – чтобы они не знали, с кем воюют! Я своим такие выпуклые очки придумал, жуткие… – На человечках в куче возле мальчика вместо красных бесформенных тряпочек появились красные же панцири, шлемы, маски… На руки он им придумал краги с острыми когтями.
– Ух ты! – воскликнула Кызя. – А я вот что сделаю!.. – Ее солдатики мгновенно облачились в желтые доспехи. Краги на руках заканчивались клешнями, на масках выросли жвала и образовались огромные фасеточные очки.
– Здорово! – сказал Хепсу. – Теперь их назвать как-то надо, наши армии… Пусть мои будут олроги, а твои – залги.
– Почему это? – фыркнула Кызя. – Дурацкие какие-то названия!
– Помнишь, я тебе рассказывал, как нас с Учителем пираты похитили? Одного звали Залг, другого Олрог. Уроды – еще те!
– Ну, ладно, пусть так, – согласилась девочка. – Только пусть они так лишь друг друга называют, а про себя пусть каждый думает, что они люди. Теперь им надо оружие всякое придумать, правила какие-нибудь…
Обсуждение получилось бурным и очень интересным само по себе, даже без игры. В конце концов все обговорили. Например, обязательным для солдат условием было воевать в масках. Раненых можно было лечить, убитые должны были исчезать, а вместо них появляться новые, но только неопытные, пусть старые солдаты их обучают!
– А вдруг это и впрямь настоящие люди? – спросила вдруг Кызя, глядя на копошащихся человечков. Так похожи… Представь, как им сейчас страшно? Может, сидели себе дома, с детьми играли, торговали, ели-пили и – хлоп! – оказались в какой-то жуткой серости у ног огромных великанов…
– Да ну, вряд ли, – пожал плечами Хепсу. – Откуда? Хотя… – Он почесал затылок. – Ну, ладно, пусть будет еще одно правило: солдатики не должны ничего помнить, если что-то и было с ними раньше, кроме своего имени, родного языка, чего еще там?
– Воинского звания, – подсказала девочка, которая в подобных вопросах была, конечно, образованнее друга. – Всяких там военных навыков еще и привычек.
– И давай, – предложил Хепсу, – сами особо не будем вмешиваться в сражения! Ну, тактику там, общие детали придумаем, а дальше пусть они сами. А мы наблюдать будем!
– Слушай, а как они у нас тут сражаться-то будут? Так и будут в этом сером тумане кувыркаться вверх тормашками?
– Да, надо бы их в какой-то реальный мир поместить, а мы наблюдать сверху будем…
– Откуда сверху? – хмыкнула Кызя.
– О! Я придумал! – обрадованно выдал Хепсу. – У нас в селении есть новостная башня. Каменная, высокая. Пусть и у нас такая башня будет, только еще выше! И чтобы нам с нее все-все-все было видно, чтобы и общая картина, и в увеличенном виде, как на экранах в корабле.
– Хорошо придумал, – кивнула девочка. – Ну что, начали?
– Вперед, олроги! – Хепсу выбросил вперед руку и увидел себя стоящим на площадке новостной башни, а перед ним простиралась оранжевая песчаная пустыня, усеянная бурыми валунами. Странно было то, что у этой рыжей «земли» явно был виден довольно близкий «край». И небо тоже было странным, даже пугающим – не серым, а грязно-розовым с разбросанными по нему желтоватыми неровными клочками, немного напоминающими тучи на Бишто. А самым непонятным, но ужасно красивым было то, что в небе этом висел ослепительный желтый шар, на который невозможно было смотреть дольше мгновения!
Налюбовавшись фантастической картиной, Хепсу вспомнил о своем славном воинстве. И только он подумал о нем, как вдалеке из-за гряды камней показались маленькие фигурки в красных доспехах. Позади них пылили темные коробочки бронетехники. Сам он подобной техники никогда не видел, но Кызя утверждала, что такие стреляющие железные коробки бывают у настоящих вояк, и Хепсу попросил, чтобы она сама их придумала, для себя и для него.
Кызя тоже возникла рядом будто из ниоткуда. И одновременно с ней из-за далекого, но в то же время непривычно близкого «края земли», с противоположной от олрогов стороны, появились крохотные желтые фигурки.
– Э-ге-гей, залги! – истошно завопила девчонка, размахивая руками. – В атаку! Вперед! Бей этих краснопузых уродов!

Глава 32

Дети играли в войну увлеченно и долго, пока снова не захотели есть. Наверное, если бы они попробовали «добыть» пищу, находясь там же, на новостной – точнее, уже наблюдательной – башне, то все бы прекрасно получилось. Но почему-то оба, не сговариваясь, спустились по длинной каменной лестнице в знакомую и почти уже привычную туманную серость.
На этот раз «угощал» Хепсу. Он хотел вспомнить разную вкуснятину: сочные спелые фрукты родных садов, сладкие лепешки, что пекла его мама, но отчетливо вспомнились почему-то одни лишь розалики. К счастью, хорошо прожаренные, с румяной корочкой, а не сырые малоаппетитные тушки, которые пришлось есть им с Ачаду во время путешествия к краю земли. Но все равно Кызя сморщила носик. Правда, после того как она брезгливо, двумя пальчиками, отщипнула полоску розоватых волокон и, не переставая морщиться, разжевала их, то больше она уже ничего не отщипывала, а, всей пятерней ухватив розалика, кровожадно впилась в его зажаристый бок зубами. Подрумяненные тушки большими кусками исчезали за ее щеками одна за одной. Пока Хепсу обсасывал косточки первого розалика, Кызя смолотила уже четырех. Мальчику показалось сначала, что и кости она не выплевывает, а тоже глотает, но на самом деле все несъедобные отходы просто сразу же исчезали в небытие, едва покидали рты едоков.
После сытной и показавшейся обоим очень вкусной еды – зря переживал Хепсу о простоте «угощения» – веки мальчика и девочки стали сами собой закрываться; словно съеденные розалики, перед тем как стать готовой к употреблению пищей, наелись сонной травы. Так что о своих красно-желтых игрушках Хепсу и Кызя уже и не вспоминали.

Проснулся Хепсу от истошного Кызиного визга. Резко «вскочив», мальчик невольно взмахнул руками, дернулся и перекувырнулся несколько раз, отлетая от подруги. Но и вращаясь вокруг нескольких осей сразу, он сумел разглядеть возле девочки огромную, как ему показалось, красную человеческую фигуру. Или не человеческую? Уж больно большой и гладкой была голова существа. И лишь после нескольких осмысленных движений руками и ногами, почти перестав вращаться, мальчик понял, что за красное гладкоголовое создание висит в прозрачном сером тумане возле Кызи. Это был солдат. Боец его армии, олрог. В красном панцире и шлеме.
«Как же он здесь очутился? – недоумевал Хепсу, лихорадочно – отчего это плохо у него получалось – подгребая к девочке и солдату. – Может, Кызя увидела его во сне, вот он тут и возник, словно подрумяненный розалик?»
Но самым главным вопросом было не то, как и почему оказался с ними рядом совсем не игрушечный воин, а что он собирается с ними делать? Как бы самим не оказаться в роли розаликов… Поджарить солдат их может запросто, вон и лучер на плече болтается!..
Как ни спешил на выручку подруге Хепсу, расстояние между ним и олрогским бойцом сокращалось до отчаяния медленно. Мальчику показалось, что солдат уже тянет к Кызе руки. Та верещала, не умолкая. И тогда Хепсу что есть силы закричал:
– Эй, ты! Не трожь ее! Сразись сначала со мной!..
Человек в красном панцире резко повернулся, отчего, медленно заваливаясь набок, полетел навстречу мальчику. И во время этой невольной атаки «лоб в лоб» мальчик впервые увидел лицо олрога. Знакомые до сладкой дрожи глаза впились в него недоумевающим взглядом. Они становились все ближе и ближе, словно встречные взгляды переплелись между собой, скрутились прочным жгутом и стягивали теперь солдата и мальчика… И все же Хепсу не успел сам догадаться, чьи же такие знакомые глаза видит он на незнакомом, молодом и гладком лице. Солдат крикнул первым. В голосе его, тоже очень знакомом, который Хепсу вспомнил сразу – его-то уж он ни с чьим другим спутать не мог, – послышалась столь искренняя радость, что даже Кызя перестала визжать.
– Хепсу! Как ты здесь…
– Учитель!!! – заорал мальчик, и как раз в этот миг их выброшенные навстречу друг другу руки сомкнулись, притягивая летящие тела в объятия.
– Хепсу, мальчик мой! Я так боялся, что потерял тебя навсегда! – Ачаду прижал мальчика к титановой кирасе так сильно, что тот ойкнул. Солдат ослабил объятия и нежно провел ладонью по коротко остриженным черным волосам ученика. – Ты стал таким взрослым!..
– А ты стал таким молодым! – Неудержимая улыбка растянула губы Хепсу. – Я даже не узнал тебя сразу.
И оба одновременно спросили одно и то же:
– Как ты здесь оказался?!

Первым рассказал свою историю Хепсу. Пока он говорил о том, как его забрали люди Шагрота, как тот, в свою очередь, отвез его умникам, Ачаду лишь кивал – все это он и так уже знал, только без подробных деталей. Рассказ о научном городке умников вызвал в нем больший интерес; тут он стал задавать вопросы, а кое-что просил объяснить подробней. Особенно впечатлил Ачаду полет Хепсу и Кызи на «занебесном» корабле. Он сразу же вспомнил корабли отурков, которые тоже могли летать, хоть и не столь высоко. А когда мальчик стал рассказывать о странных, но воистину спасительных свойствах серой пустоты по исполнению желаний, Учитель вновь замолчал, да и кивать перестал тоже. Он словно насторожился. И стоило Хепсу перейти к описанию их с Кызей игры в солдатики, Ачаду занервничал, сжал белую голову ладонями, замотал ею, словно у него заныли зубы.
– Что с тобой? – испугался мальчик, прервав рассказ.
– Продолжай… – сквозь зубы процедил Учитель.
– Это… мы тобой играли? – догадался Хепсу.
– Продолжай! – прикрикнул Ачаду.
Мальчик вздрогнул и стал рассказывать дальше.
Когда он закончил, Учитель, не глядя на Хепсу и Кызю, словно ему это было неприятно, заговорил тусклым, равнодушным голосом:
– Вы играли нами. Живыми людьми. Нет, не совсем живыми… На самом деле мы все уже умерли. Я – даже два раза: на земле отурков – в нашем с вами общем мире, и на планете… вы еще не знаете, что это такое… еще в одном мире, совсем другом, но очень похожем на наш. Хотя для меня и он был «моим». Я везде воевал. И везде погиб, как солдат. Но вы заставили повоевать меня в третий раз. А может, и не в третий, просто я не помню, в какой… Но самое страшное, что на этой вашей игрушечной войне я убивал своих. Убивал друзей, убивал русских солдат первой и второй мировых войн, Афгана и Чечни… Вы про это тоже не знаете… А я, как я не догадался раньше, что в этом можешь быть замешан ты, Хепсу?.. Залги, олроги… Эти имена были у меня на слуху, почему я не вспомнил о пиратах? Хотя я почти ничего не помнил… Но потом, когда пелена спала, я обязательно должен был вспомнить! И сказать всем, или хотя бы одного Сашку затащить в башню, ведь я же почувствовал, что надо идти в нее!.. А так – он погиб снова… Даже не погиб – просто исчез!..
Ачаду вновь обхватил руками голову, сжал зубы, заиграл желваками. Потом снял ладони, тряхнул головой и сказал с такой тоской в голосе, что у Хепсу затрепыхалось сердце от жалости к этому молодому беловолосому парню, совсем не похожему на его прежнего Учителя:
– Прости меня, Хепсу! И ты, девочка, прости. Зачем я пытаюсь обвинить в чем-то вас? При чем здесь вы?! Вы такие же пленники бесконечного жестокого мира, как и я!.. – Тут он что-то вспомнил и добавил очень тихо, так что Хепсу еле расслышал его слова, а Кызя и вообще разобрала очень мало: – Нет, вы не такие… Вам еще хуже. Долгоживущие живут совсем мало…
– Как это?! – ахнул мальчик. – Ты ошибся, долгоживущие живут долго, потому так и называются! И потом, я-то не долгоживущий.
– Почти, мой мальчик, почти. К сожалению, а может, и к счастью, ты проживешь не намного дольше их. И я не ошибся… Вот послушай. И ты, девочка… как тебя зовут?.. и ты, Кызя, тоже слушай, подбирайся поближе…

Дождавшись, пока дети подлетят к нему ближе, Ачаду стал рассказывать все. Как он оказался у лесных бандитов, как пытался спасти Хепсу в селении Шагрота…
– А мой отец, где он? – Кызя старалась, чтобы вопрос прозвучал безразлично, как бы между прочим, но голосок ее дрогнул.
Ачаду замешкался, но все же ответил честно:
– Он погиб. Достойно, от солдатских пуль. И он пошел на смерть ради тебя. Он тебя очень любил…
Кызя хотела фыркнуть в ответ, но вместо этого всхлипнула. Сердито смахнула слезу кулаком и сказала сквозь зубы:
– Если бы любил, не погиб. Если бы послушался меня… Больше всего он любил деньги. Считал людей товаром… Так ему и надо!.. – И Кызя, закрывшись ладонями, заплакала.
Хепсу стало очень неловко, словно он сделал что-то постыдное. А он всего лишь смотрел на трясущиеся Кызины плечи и не знал, что сказать, как поступить. Ачаду поймал его растерянный взгляд и покачал головой, приложив палец к губам.
Очень скоро худенькие плечи девочки перестали трястись. Кызя, продолжая зажимать глаза ладонями, шмыгнула носом – раз, другой… Потом отняла руки от мокрых щек и отвела покрасневшие глаза в сторону. Буркнула:
– Все. Рассказывай дальше!
Учитель переглянулся с мальчиком и продолжил повествование. Он рассказал о том, как первый раз стал солдатом, о нападении на Гереб отурков, о своем удивительном пленении, об Акмээгаке и, вкратце, о его теории глубинного разума – бесконечной жизни для некоторых, «пронизывающих» собою миры. О мироздании же «по-отуркски», о Земле и своей жизни на этой планете Ачаду упомянул лишь вскользь, не вдаваясь в подробности теории отурка. Он также решил, что подробно о своей земной ипостаси рассказывать не стоит – это займет много времени, дети не все поймут, а толку будет мало. Может быть, потом, когда-нибудь, когда будет желание и время… Ачаду и так опасался, что Хепсу, и особенно Кызя, не сможет понять почти ничего из его сумбурного рассказа. Но Хепсу, едва Учитель замолчал, тут же спросил:
– Почему же ты вспомнил всего две жизни, если живешь везде и всегда? Может, потому что ты умер только там? И может… может, ты и продолжаешь там жить, только…
– Только это уже не я? – Жесткая улыбка прорезала лицо Ачаду.
– Да, я это хотел сказать. Может, нам для игры в солдатики подсунули не людей, а… образы. Продлили специально ту линию жизни, которая все равно была оборвана. Как бы, ее все равно не жалко – нате, играйтесь, детишки!..
– Твои измышления стали такими необычными! – покачал головой Учитель. – Даже не так… Ты стал рассуждать по-взрослому!.. Но кто… ты думал: кто дал вам «игрушки»? Кто эти вершители судеб, распорядители жизней?
– Разве это можно узнать? – подала голос Кызя, глаза которой уже высохли, и она вновь развернулась лицом к говорящим.
– Не знаю. Но очень хотелось бы! – сжал кулаки Ачаду.
– А почему ты на них злишься? – удивился Хепсу. – Они же не сделали ничего плохого. Наоборот, дали еще пожить уже умершим людям!
– Да не умершим, – ударил кулаком в ладонь Учитель, – а убитых ими! Убиваемым ими постоянно ради забавы или для другой какой пакости! Почему везде идет война? Почему всюду люди и вообще все разумные убивают друг друга?! Если жизнь почти бесконечна, как у маложивущих, значит, их можно давить как тараканов?
– Кто такие тараканы? – спросила Кызя, но Ачаду раздраженно отмахнулся и заговорил дальше, повышая голос, почти уже крича:
– А если человек живет один раз, как долгоживущие, то его можно убить, потому что от него все равно дальше толку не будет? Потому что он бесполезный?!
– Так они говорили о нас… – тихо сказал Хепсу, но Учитель услышал.
– Да какая разница – мы, они?! Пойми, мы все живые, и мы все хотим и любим жить! Нормально жить, спокойно, учиться, работать, растить детей… Пусть даже я живу всегда и везде, но я все равно хочу именно жить, а не убивать и умирать от рук таких же, как я!.. – Ачаду споткнулся. – Да нет, теперь-то я не живу всегда и везде… Я мертв. Зато мне больше нечего терять!
– Нет, ты не мертв! – крикнул Хепсу задрожавшим голосом. – Вот он ты! – Он ткнул на Учителя пальцем и чуть не кувырнулся набок. – Неважно, долго ты будешь жить или мало, но раз ты живешь, то и должен жить! Может, как раз теперь ты и сможешь пожить, как хочешь. Ведь тебя – вот этого тебя – уже как бы и нет для тех… ну, кого ты назвал вершителями судеб. Никто насильно не заставит тебя убивать, а если и будет кто-то заставлять – почему ты должен соглашаться?
– Ты все-таки еще ребенок!.. – усмехнулся Ачаду и потрепал волосы мальчика.
– Но почему?! Что я сказал неправильно?
– Что он сказал неправильно? – поддержала друга Кызя. – Или ты не можешь отказаться, потому что тебе нравится убивать? Ты привык это делать? Потому и говоришь, что терять тебе нечего?
Ачаду вздрогнул и покраснел, словно получил пощечину. А потом положил руки на плечи Хепсу и Кызе и притянул детей к себе.
– Я рад, что вы так говорите, что вы так думаете, так чувствуете! Ох, как я рад! Если вы, став взрослыми, сохраните хоть половину этих измышлений и чувств, то, возможно, не так все и страшно… Кто знает, может, и нет никаких распорядителей и вершителей? Может, это мы сами и есть, только боимся себе в том признаться?

Глава 33

Так и стояли они, обнявшись, а точнее – висели в бесконечной, всеобъемлющей серости, каждый обдумывая что-то свое, но наверняка в их мыслях было много общего. Наконец Ачаду улыбнулся, потрепал мальчика и девочку по волосам и сказал:
– Ну, ладно, мировые проблемы мы решили. С моими личными тоже почти разобрались. Давайте-ка теперь подумаем о наших общих проблемах! О самых, так сказать, насущных… Если уж не смогли выяснить «кто виноват», то давайте соображать «что делать». – Ачаду заметил, что Хепсу ищет подтекст в последних фразах и пояснил: – Это там, на Земле, на той планете, где я когда-то жил, один великий народ, к которому и я принадлежал, любил задаваться двумя этими вопросами…
– Ответы всегда находили? – с легкой ехидцей спросил Хепсу.
– На первый вопрос их более чем достаточно находилось! Со вторым получалось хуже. Как и у нас сейчас. Меня послушать, так и вы с Кызей виноваты, и какие-то распорядители судеб!.. А вот что делать, я не знаю…
– Давайте все вместе думать, – подала голос Кызя. – И перестань, пожалуйста, себя корить. Сам говоришь, на первый вопрос ответов и так хватает.
– Ну, раз так, – весело и открыто улыбнулся Учитель, – ежели вместе, то надо, чтобы каждый высказал свои измышления, пусть даже и самые нелепые. Потом сообща и будем каждое взвешивать и обдумывать. А раз ты это предложила, то сама и начинай! В той стране, где я жил, говорили: «Инициатива наказуема исполнением».
– Что-то в твоей стране поговорить очень любят, я смотрю, – фыркнула девочка.
– Не без этого, – кивнул Ачаду, по-прежнему улыбаясь. – А ты давай, выкладывай свои идеи, мы ждем!
Кызя задумалась, тряхнула светлой головкой и сказала:
– Я ничего не могу придумать, кроме того, что надо пробовать думать о корабле, представлять его все время, просить у этих вершителей-потрошителей! Авось да и выпросим!.. Правда, мы с Хепсу уже пробовали…
– Хорошо, – кивнул Ачаду. – Принимается. Лишний раз попытаться не помешает. Попытка – не пытка!
– Тоже с той твоей… планеты выражение? – хмыкнул мальчик.
– Ага. Землянам палец в рот не клади, – ответил Учитель и сам же рассмеялся: – Это, кстати, тоже оттуда!
– По-моему, они не очень умные, твои земляне, – сказал Хепсу. – Зачем кому-то вообще класть в рот палец?..
– Ладно тебе, умник, – подмигнул ученику Ачаду. – Говори лучше свое измышление.
– Скажу! – согласился мальчик. Пока Кызя говорила насчет просьбы о корабле, ему в голову и правда пришла одна идея. – Я подумал, может, нам стоит попробовать не корабль представлять, а сразу то место, где мы хотим очутиться?
Измышление Хепсу заставило девочку открыть в изумлении рот. Призадумался и Ачаду.
– Интересно… – сказал он после непродолжительной немой сцены. – Такое очевидное решение! Только я вас прошу, – поспешно добавил он, – не делайте этого сейчас!
– Почему? – покраснела Кызя. Судя по всему она как раз сейчас этим и занималась.
– Потому что мы можем оказаться в разных местах! Более того – в разных мирах даже! Как мы потом друг друга найдем? Нам надо сначала обговорить и решить, где мы хотим оказаться. Хотя сильно надеяться на то, что у нас получится, я бы не советовал!
Хепсу отреагировал почти сразу:

– На лучшее надеяться —
Пустая трата времени,
И от судьбы успеется
Словить удар по темени.

Нет помыслам везения,
Когда мы ждем хорошего,
А зло без промедления
Всегда придет непрошено.

– Между прочим, – сказал Ачаду, – на той планете, где я жил, так играют словами очень многие. Знаешь, как это называется? Стихи.
– Я назвал это краслами, – поделился Хепсу. – Красл – это значит: красивые слова.
– «Краслы» лучше, чем «стихи», – поддержала друга Кызя.
– Да я и не настаиваю, – улыбнулся Ачаду. – Краслы так краслы! А еще я хотел сказать, что те звуки, которые ты издавал с помощью дусоса, на Земле… на той планете называются музыкой.
– Там тоже это делают?! – очень удивился Хепсу. – Очень странная и интересная эта твоя… планета. Да, я все хочу тебя попросить: расскажи подробней о планетах! Ты что-то упоминал про какие-то шары… Что они и есть планеты… Как я понял, так где-то называются иные земли? Да ты и сам ее землей называешь…
– Земля – это название, имя. Это как Бишто, Авонсо, наша с тобой земля…
– Значит, планета – остров?
– Нет. Планета – это шар, ты правильно понял сначала. Огромный шар, который летит в пустоте вокруг еще большего шара – огненного, раскаленного. Большой шар – это звезда. Звезд в пустоте, которую на Земле называют космосом, огромное количество! Думаю, именно их мы видели с тобой под гладью черного «озера».
– Постой, но ты когда-то говорил, что, может, и мы живем на огромном шаре! На его черной основе разбросаны острова-земли…
– Там другое… Наш шар, на котором мы с вами жили, – непредставимо огромен! Это тот же космос, только свернутый в подобие шара… А может, так и есть, мне тоже это представить трудно… Снаружи его – наши острова, а внутри – другие миры, бесконечное множество звезд, вокруг которых вращаются планеты. Но планеты хоть и большие шары, они исчезающе малы по сравнению со сферой основы, ведь она и содержит их внутри…
– Бесконечное в конечном… – прошептал Хепсу, мотая головой, словно пытаясь сбросить наваждение. – Искры под основой – иные миры… ведь у меня было такое измышление! Я высказал его Оброду, умнику, который отправил меня в полет. И он сказал, что они тоже так думают! А еще он говорил то же, что и ты. Что мир как бы вывернут наизнанку, только не в трех, а большем числе измерений, тут я не понял… И что мы живем снаружи этого выверта. А еще, что и основа, и небо – это как раз то место, где происходит этот выверт, изгиб мироздания… И мне кажется… что мы сейчас находимся как раз в этом изгибе!..
Кызя тоненько ойкнула и тут же зажала ладошкой рот. Учитель лишь покачал белой головой:
– Ну и молодцы твои умники! Мне ведь отурк тоже об этом говорил… Правда, он много о чем говорил. Вот только верить ему…
– Расскажи! – в один голос воскликнули Кызя и Хепсу.
– Это долго, – отмахнулся Ачаду, – да мне и самому не очень понятно. К тому же, все мы уже друг другу почти рассказали. Только отурк еще говорил, что таких миров, как наш, замкнутых, тоже может быть много – причем как снаружи, так и внутри. А еще – в разное время одновременно и в разных местах – в одной точке. Одним словом, мир – это такая сложная вещь, что человеческим сознанием осмыслить его невозможно.
– А чьим можно? – тут же спросил Хепсу, который слушал Учителя с горящими глазами. Да и в глазах Кызи тоже блестели искры. Она так увлеклась этим странным разговором, что даже не заметила, как машинально выхватила из серой пустоты ветку «пальчиков» и стала отщипывать вкусные сочные ягоды. Зато это сразу заметили Ачаду и Хепсу и тоже потянулись к желтым плодам.
– Чьим? – переспросил Учитель, забросив в рот горсть «пальчиков» и проглотив сладкий сок. – Не знаю. Может, ничьим. А может – тех самых вершителей и держателей, если они существуют.
– Если мы вернемся, – мечтательно проговорил Хепсу, – я стану умником и попробую это осмыслить!.. Ведь ты же говорил, что я не совсем маложивущий? Может, умники возьмут меня к себе… К тому же, мой отец тоже был умником. Я должен найти его!..
– Вот как? – Учитель попытался придать голосу удивление, хотя слова мальчика его вовсе не удивили. Было ясно, что с такими измышлениями, с такой любознательностью и тягой к познанию неведомого ему одна дорога – в большую науку. Ачаду искренне пожелал, чтобы мечты ученика осуществились. А вслух сказал: – Все это замечательно, но мы снова влезли с вами в какие-то отвлеченные дебри. А нам надо решать нашу конкретную проблему. И когда я стал говорить о музыке, то хотел высказать кое-какое свое измышление. Тот отурк, о котором я вам рассказывал, Акмээгак, очень интересовался твоим дусосом…
– Он у тебя?! – Глаза Хепсу вспыхнули радостью.
– Он был у меня. До тех пор, пока отурк меня не убил. Кстати, он обещал разыскать тебя и обязательно вернуть дусос. Так вот, он говорил, что глубинные звуки, то есть музыка, или, как ты ее называешь, звуди… В общем, эти звуки имеют некое свойство… Якобы они связывают живущие в разных мирах и временах ипостаси человека. Как я понял, музыка – это ключ к чему-то очень большому и важному… Жаль, что нам этого не проверить!
– Почему? – усмехнулся Хепсу и вынул из-за пазухи поблескивающий металлом дусос. – Сейчас проверим! – И он поднес блестящие трубочки к губам.

Пожалуй, так красиво Хепсу еще никогда не играл. Звуки дусоса всем троим показались словно живыми, не только слышимыми, но и осязаемыми, видимыми. Да-да, именно видимыми, потому что перед глазами каждого заискрились, запереливались сочными красками линии, пятна, фигуры… Сначала в них не было никакого смысла – во всяком случае, сознание его не улавливало. Просто от этих картин захватывало дух, хотелось смеяться и плакать, куда-то бежать, лететь, что-то искать и к чему-то стремиться. В общем, от этих ярких красок очень хотелось жить – жить вечно, везде и всегда!
А потом для каждого из них абстрактные пятна стали складываться в осмысленные картинки. Кызя увидела вдруг лесную поляну невдалеке от родного селения; маму – живую, молодую, веселую; себя – совсем крошечную – на руках у смеющегося отца. Краски вновь перемешались, и она снова увидела маму, только уже мертвую, с некрасиво обтянутым кожей белым лицом. Отец тоже был рядом – суровый, нахохлившийся, с презрительно скошенным ртом. Далее все замелькало так быстро, что разобрать что-то стало почти невозможно. Вспыхивали перед глазами лица, пролетали мимо дома, деревья, люди… Появилась и задержалась чуть дольше прочих худенькая фигурка Хепсу в набедренной повязке, мигнули лица знакомых умников, чиркнул по краю сознания силуэт «занебесного» корабля.
Ачаду же снова был в своих красочных видениях Учителем; изгнанником посреди тускло-серой пустыни; воякой, стреляющим из автомата по шестилапым тушам отурков; российским десантником, погибающим вместе с друзьями в окруженном боевиками ущелье; старшиной взвода краснопанцирных воинов, извергающим раскаленный шипящий луч на броню вражеской «табакерки»… И все это – одновременно, отчего разум готов был взорваться, снеся полчерепа, словно другу Сашке!.. А напоследок мелькнула перед самым лицом трехпалая когтистая лапа Нэсэ, горло пронзило острой болью – и мир померк…
И только Хепсу не видел пока ничего осмысленного – пестрые многоцветные пятна и полосы продолжали вспыхивать, раздуваться, свиваться в спирали, рассыпаться на мелкие брызги… Может быть, так происходило из-за того, что ему приходилось не просто слушать, а придумывать и извлекать из блестящего дусоса эти звуки – звуди, как называл их он сам, или музыку, как говорил о них Ачаду. И все-таки в конце концов Хепсу тоже что-то увидел… Точнее, сначала почувствовал. Страх, боль, жгучую обиду, колючую, рвущую душу и сердце ненависть. А потом замелькали деревья – стройные, с белыми стволами в черную крапинку, их сменили другие – высокие, темные, разлапистые, с иголками вместо листьев. А потом…

Глава 34

…Кызя увидела яркие точки. Бесчисленное множество сияющих точек в абсолютной до ужаса черноте. Где-то она уже видела подобное, только не так близко, реально и страшно… Ах, да! В глубине основы, под черной гладью висела такая же светлая пыль. Но теперь это была не просто пыль – это было нечто настоящее, хоть и бесконечно далекое. Откуда же оно взялось?
Девочка зажмурилась, тряхнула головой, рассыпав по плечам светлые волосы, а когда открыла глаза, сразу поняла, как она видит сверкающую на черном россыпь. На обзорном экране капсулы! Кызя вновь лежала, пристегнутая к креслу «занебесного» корабля.
Она сразу же повернула голову влево и не смогла поверить глазам, которые увидели лишь пустое кресло. Хепсу не было! Не было и Ачаду, но про Учителя Кызя в этот момент просто забыла. Она продолжала обшаривать умоляющим взглядом тесную кабину, не в силах смириться с потерей друга. Сейчас она не думала даже о своем собственном положении, о тех смертельных опасностях, которые ожидали ее «за краем неба». Остаться одной в неведомой черной пустоте, усыпанной огоньками далеких миров, безо всякой надежды добраться до одного из них и почти без надежды вернуться домой – что может быть страшнее? И все-таки для Кызи куда ужаснее было не просто оказаться одной, а остаться без Хепсу – потерять верного друга, самого дорогого и близкого человека! И похоже, она его потеряла…
Теперь, будучи в полном одиночестве, девочка даже и не пыталась сдерживать слезы. Они не хлынули бурными солеными ручейками, поскольку не было силы тяжести, чтобы тянуть вниз эти скорбные потоки – слезы набухали прозрачными полушариями в глазницах и, отрываясь, превращались в колыхающиеся шарики, которые медленно плыли по кабине.
Не стыдилась Кызя и громких рыданий. Ну и пусть ее горе, выпущенное на волю, записывают холодные бездушные приборы! Вряд ли кто-то сумеет прочесть и прослушать эти записи. А если и смогут – пусть! Какое это имеет значение сейчас? Какое значение это получит потом, если рядом с нею не будет Хепсу?
И девочка плакала. Громко, навзрыд, захлебываясь рыданиями, давясь стоном, глотая горько-соленые слезы. Так она не плакала еще никогда, с тех пор как себя помнила. Она забыла обо всем, полностью отдавшись нахлынувшему чувству. Казалось, из нее вытекали сейчас все невыплаканные слезы…
Это продолжалось долго, но всему приходит конец. Рыданья перешли в громкие частые всхлипывания, прозрачные шарики отрывались от глаз все реже и становились все меньше. Уставшая от сверхэмоциональной встряски, Кызя, все еще продолжая тихонечко всхлипывать, неожиданно для самой себя уснула. И проспала тоже очень долго, а когда проснулась от чувствительного толчка, то увидела льющийся с поверхности экранов свет. Но это не был свет далеких звезд, как называл их Учитель, – это светилось родное серое небо!

Кызя подтянула поближе дополнительный экран и, пощелкав клавишами на пульте, вывела на него изображение «вида сверху». Внизу вместо ожидаемой глади основы виднелась земля: зеленая пена лесов, бугорки скалистых гор, коричневые прямоугольнички полей, светлые пятнышки селений с темными точками домов… Правда, сместив направление обзора чуть в сторону, Кызя увидела и основу, но очень далеко, в туманном воздушном мареве. Между черной гладью и лесной зеленью тянулась широкая унылая желто-серая полоса. А вдоль полосы, словно отделяя ее от цветного пространства острова, возвышалась ровная цепочка маленьких бугорков, уходящая в обе стороны так далеко, что также тонула концами в воздушной дымке.
Капсула опускалась очень быстро; земля приближалась столь стремительно, что девочка почти уверилась в скорой своей неминуемой гибели. Но почему-то эта мысль не испугала ее. Напротив, она вздохнула с облегчением: все равно без Хепсу ей жить не хотелось. Вот только бы поскорей все закончилось, думала она, а то уж очень больно впились в тело ремни и в кабине капсулы стало невыносимо жарко.
Находясь уже на грани между сознанием и беспамятством, девочка ощутила сильный толчок. Сердце скакнуло в груди, а ремни перестали давить. Снаружи послышался ровный гул. Глянув на экран, Кызя увидела, что падение резко замедлилось. Как ни готовилась она к скорой гибели, но бесконтрольная радость все-таки полыхнула в душе. Сколько ни говори себе, что умирать совсем не страшно, что смерть может быть единственным избавлением от бед и страданий, но человеческое естество, изначально призванное к жизни, не обманешь.
«Значит, буду жить, – равнодушно подумала Кызя. А вот плакать она себе запретила. Решила, что будет страдать молча. – И потом, – опомнилась она, – с чего я взяла, что Хепсу больше нет? Его нет рядом, но это не значит, что его нет вообще! Что ж, буду его ждать. Ждать и искать!» У жизни вновь появился смысл, и девочка сразу приободрилась.

Внизу уже ясно можно было различить коробки домов. Странных домов, словно недостроенных, – без крыш. Между ними и в них копошились крохотные человечки, с каждым мгновением становившиеся крупнее. Вот уже стало возможно различить, что люди эти голые, только вокруг их бедер виднелись повязки. Многие стали задирать головы, услышав подозрительный гул с неба.
Кызя видела, что капсула снижается на свежевспаханное поле, и к этому полю уже ринулось большинство обнаженных людей.
«Ой-ей-ей! – подумала Кызя. – Куда это меня занесло? Не разорвут ли меня сейчас эти голые дикари?»
И вот тут-то ей стало страшно. По-настоящему: до дрожи, до холодного пота. Страх этот, не рациональный – скорее, первобытный, животный, захватил ее полностью, не оставив в сознании ни малейшего лучика здравого смысла. В самом деле, неужели так уж смогли напугать совсем не глупую, да и не такую уж маленькую девчонку какие-то полуголые люди? Да, возможно, некая опасность от них могла исходить, но реакция Кызи на предполагаемую угрозу явно этой самой угрозе не соответствовала… Скорее, она послужила лишь толчком для взвинченного до предела последними событиями рассудка, чтобы сорваться ему в пучины почти самого настоящего безумия.
Девочка закричала, истошно и жутко, срывая с себя защитные ремни. Она извивалась всем телом, молотила ногами так, что сорвались один за другим оба белых сапожка… Освободившись наконец из страховочных пут кресла, Кызя прыгнула с него и заметалась по кабине, точно дикий зверек в клетке. Только клетка эта была слишком уж тесной, так что девочка сразу налетела на кресло Хепсу и повалилась на пол, взмахнув руками. При этом она больно ударилась ладонью о маленький пульт, выступающий сбоку от кресла, и случайно нажала единственную на этом пульте кнопку…
Старый умник Зомрот предусмотрел эту кнопку для того, чтобы пилоты, оказавшись «за краем неба», смогли отключить устройство возврата, если будут находиться в сознании, с тем, чтобы потом развернуть корабль самим, когда они сочтут это нужным. Не предусмотрел он лишь одной ситуации (что и понятно, ведь доработку делали в спешке, накануне старта): если разворот совершит автоматика, что будет, если позже, придя в сознание, пилоты все-таки нажмут эту кнопку?
А случилось то, что при нажатии на эту злосчастный пупырышек после того, как устройство разворота давно сработало, произошло не отключение его (ведь оно и так уже было отключено), а включение.
Двигатели взревели уже у самой земли. Подбежавшие близко люди, обожженные раскаленным воздухом, – хорошо, что не самим выхлопом пламени! – закричали от страха и боли, падая на горячую землю. Прочие же, не успевшие достичь опасной зоны, на мгновение замерли, закрыв уши ладонями от невыносимого рева двигателей, а потом кинулись врассыпную, прочь от страшного места.
Капсула же, сжигая остатки топлива, совершив крутой разворот, по пологой дуге понеслась в сторону леса.
Кызе повезло, что систему мягкой посадки умники все же разрабатывали не впопыхах. Датчики, отреагировав на повторное снижение и недопустимо высокую при этом скорость, послали новый сигнал торможения, и двигатели успели выровнять капсулу и фыркнуть последней струей раскаленного пламени, пока баки не опустели окончательно и капсула, ломая ветви деревьев, чем еще затормозила падение, рухнула в кустарник подлеска. Девочке повезло: не будучи пристегнутой к креслу, ее швырнуло при ударе спиной о гладкую стену, а не о то же кресло или выступающие вспомогательные пульты. При этом она умудрилась ничего себе не сломать, получив лишь сотрясение мозга, приложившись к стенке капсулы затылком, и сразу лишилась чувств.

Сознание возвращалось к ней тяжело. Самым трудным оказалось открыть глаза; шевельнув веками, Кызя громко застонала от резкой боли в голове. Но когда ей это все же удалось, стало только хуже – девочка ничего не увидела. «Я ослепла, ослепла!» – хотелось крикнуть ей, но, дернувшись в панике кверху, голова взорвалась таким новым болевым зарядом, что не только закричать – застонать Кызя уже не смогла.
Она медленно, словно наполненный до краев открытый сосуд, опустила голову на пол и, лишь коснувшись затылком прохладного металла, позволила себе издать слабый стон.
Полежав, не шевелясь, достаточно долго, Кызя немного свыклась с этой постоянной, но все-таки не разрывной болью и понемногу стала соображать, где она и что с ней случилось.
«Я упала, – вспомнила девочка, – упала в капсуле к этим жутким голым дикарям!.. Нет… я успела от них улететь… Как? Почему? Куда? Где я сейчас? Почему я ничего не вижу?»
Словно в ответ на последнюю мысль, в кабине на долю мгновения мигнул синий свет… через какое-то время еще… Помигав так несколько раз, свет наконец-то зажегся и больше не гас. Аварийное синее освещение было предельно тусклым, но Кызя была сейчас рада и ему. По крайней мере она убедилась, что со зрением у нее все в порядке. Попробовала пошевелить руками и ногами: те тоже ее слушались, хоть голова и запротестовала против подобных движений новым приступом боли, хоть и не такой острой, как поначалу. А вот когда девочка решилась приподнять голову, та вновь напомнила ей, что такое настоящая боль.
И Кызя тихонечко заплакала от боли и бессилия, а еще оттого, что нарушает этим плачем данное самой же себе обещание никогда больше не плакать. Но слезы на этот раз не были продолжительными и бурными, и они ей помогли. Отплакавшись, девочка почувствовала, что голова стала болеть чуть меньше. Может, ей это только показалось, может, она и впрямь немного привыкла к боли, или сработало самовнушение, но, во всяком случае, ей удалось доползти до люка. А вот открыть его – не смогла. Не потому что не хватило сил – достаточно было всего лишь набрать на двух кнопочных панелях комбинации из трехзначных чисел, – а потому что электроника замка вышла из строя при посадке. Но Кызя не успела осознать, что оказалась в ловушке, – она вновь выбыла из мира чувств, боли и рассудка.

Глава 35

Первым до разума достучалось обоняние. Впрочем, другим чувствам пока нечего было делать. Глаза девочки были еще закрыты, стояла полная тишина, не было ни жарко, ни холодно…
А запах был довольно сильным. И скорее приятным, хоть и незнакомым. Впрочем, похоже, что в основе своей он содержал цветочный аромат – терпкий и в то же время сладковатый, бодрящий, но и успокаивающий одновременно.
Кызя хотела раскрыть глаза, но память о боли тут же вернулась к ней, и девочка даже задержала дыхание, испугавшись повторения мучительной пытки. И все же посмотреть, откуда в герметичной кабине взялся посторонний запах, очень хотелось. Ведь к этому моменту Кызя вспомнила все: и как опускалась капсула в толпу полуголых дикарей, и как она сама внезапно запаниковала; как спуск неожиданно сменился крутым прыжком в сторону леса… Потом падение, удар, темнота, боль, тусклый синий свет, снова боль, боль, боль!.. А потом… Что же было потом? Ах да, она доползла-таки до люка, набрала код… И что? Новое беспамятство?..
«Так это, наверное, пахнет лесными цветами и травами из раскрытого люка!» – догадалась Кызя и чуть приоткрыла веки. Сквозь опущенные густые ресницы пробился неяркий свет. Девочка открыла глаза пошире. Ожидаемой боли не было! Лишь чуть-чуть ныл затылок, но настолько слабо, что после недавних взрывов, выворачивающих наизнанку мозги, она не обратила на это внимания. И теперь уже смело распахнула свои огромные серые глаза. И расширила их еще больше от увиденного: никакой капсулы вокруг нее больше не было, как не было и леса!
Кызю окружали деревянные стены из грубо отесанных бревен. Проем в стене справа от нее, служивший, по-видимому, дверью, был закрыт свисающей бахромой толстых нитей – скорее, даже веревок, раскрашенных в неяркие зелено-коричневые цвета. Впрочем, это могли быть и ветви какого-нибудь растения, но вдаваться в подробности девочке было неинтересно. Куда интересней оказалось полное отсутствие над стенами крыши! Зато небо было знакомым, светло-серым, что немного успокоило Кызю. Все-таки она, похоже, находилась в своем мире, а не на какой-нибудь планете, о которых рассказывал Ачаду, и не в созданной туманной серостью реальности, наподобие той, где они с Хепсу играли в «солдатики»…
Подумав о Хепсу, девочка снова почувствовала боль. Не физическую, но не менее сильную. Правда, она сразу вспомнила и о том, что решила не отчаиваться, а во что бы то ни стало найти друга. А если не получится найти, то просто ждать его, не допуская до себя даже подобия мысли о том, что его больше нет!..

Воспоминания побудили Кызю к действиям. Она оперлась на ладони и села. Только теперь она увидела, что покоилась на невысокой деревянной лежанке, застеленной чистым, но грубо сотканным бельем. В изголовье постели лежала большая подушка, от которой, похоже, и шел цветочно-травяной запах. Девочка ткнула ее кулаком – ну да, сухая трава!..
Кызя опустила глаза и громко ойкнула: на ней не было одежды! Совсем… Только обернутая вокруг худеньких бедер серая тряпка, такая же, как у тех дикарей, что бежали к опускающемуся кораблю!.. Что же это значит?! Выходит, что они нашли капсулу, притащили к себе в селение пленницу, и теперь… теперь…
«Да что теперь?! – мысленно фыркнула отрезвевшая вдруг от вновь нахлынувших страхов Кызя. – Если бы они хотели меня съесть или просто убить, то уже сделали бы это, а не стали укладывать меня в чистую постель».
Девочка улыбнулась, вспомнив, как боялся быть съеденным Хепсу, оказавшись в ее родном поселке. И тут же мелькнуло еще одно воспоминание: Хепсу был тогда тоже голым, в точно такой же повязке на бедрах, как сейчас на ней!.. Не значит ли это… Да нет, не может быть!.. И все же… Полуголые люди, дома без крыш… ведь именно о таких ей рассказывал Хепсу! Не значит ли это, что она находится сейчас на его родине? И нет ли здесь самого Хепсу?! Что если прозрачно-серая пустота закинула мальчика сразу домой? Почему бы и нет? Ведь она оказалась в корабле одна…
Кызя вскочила босыми ногами на пол. В отличие от стен, доски пола были ровными, гладко оструганными и тщательно, почти без щелей, подогнанными друг к другу. Хоть ей сейчас некогда было размышлять о подобной ерунде, но все-таки Кызя подумала, что раз местные жители ходят босиком, такая предусмотрительность не может быть лишней. И уж во всяком случае это не лишне ей самой – не хватало еще навтыкивать в подошвы заноз! Хотя… Девочка снова вспомнила друга и то, какой грубой была кожа на его ступнях. Таким ногам никакие занозы нипочем!
«О чем я думаю! – сердито фыркнула Кызя. – Какие глупости лезут в мою больную голову!» Она осторожно дотронулась до головы. На затылке пальцы нащупали небольшую шишку. Прикосновение отозвалось болью, но вполне терпимой, хоть девочка все-таки зашипела и отдернула руку. «И все-таки странно, – подумала Кызя, – почему перестала болеть голова? Неужели я нахожусь здесь долго? И где хозяева этого дома?»
Она внимательно осмотрелась. Впрочем, особенно разглядывать было нечего: четыре деревянные стены без окон, лишь с дверью в одной из них; лежанка, на которой она спала, а точнее – валялась в беспамятстве; небольшой стол из грубо сколоченных досок, на котором стоял деревянный же сосуд… Увидев емкость, Кызя вдруг поняла, что ужасно хочет пить. Девочка заглянула в примитивное подобие кружки. Внутри оказалась какая-то жидкость, чуть меньше половины. С трудом подавив желание не думая проглотить содержимое сосуда, она все же поднесла кружку к носу и сначала понюхала ее. Запах был почти таким же, что и у подушки – пахло травой и цветами. «Вряд ли так может пахнуть отрава!» – убедила себя Кызя и в три больших глотка опустошила кружку. В животе сразу стало тепло, а потом приятная теплота быстро разлилась по всему телу. Стало вдруг очень легко и радостно, но закружилась голова, и девочка поспешила сесть на лежанку, а затем и лечь, потому что от бешеного головокружения подступила тошнота. «Неужели все-таки яд?» – успела подумать она, прежде чем ее снова окутала тьма. К счастью, это была вовсе не смерть, и даже не обморок, а всего лишь крепкий, здоровый сон.

Проснулась Кызя от постороннего взгляда. Она умела просыпаться, не раскрывая сразу глаз, что сделала и теперь. Но даже сквозь плотно сомкнутые веки она чувствовала этот внимательный, изучающий взгляд. Она была абсолютно уверена, что в комнате кто-то есть, и на нее снова волной накатил страх, хотя разумом она понимала, что кто-то когда-нибудь все равно к ней должен зайти… К тому же, это наверняка должен быть человек участливый, раз позаботился о ней. И все равно было очень страшно. Наверное, из-за этого вот проникающего через закрытые веки взгляда.
– Я вижу, что ты не спишь, – раздался хрипловатый старческий голос, от которого страх моментально улетучился. – Не надо притворяться.
Кызя распахнула глаза и попыталась сесть. Но на плечо ее легла сухая, узловатая и в то же время очень сильная рука.
– Лежи! – приказал голос, и девочка подчинилась, но повернулась в его сторону.
Перед ней стоял высокий худой старик с длинной седой бородой. Он показался Кызе очень-очень старым – во всяком случае, таких иссушенных временем людей ей не приходилось ранее видеть. Но еще более удивило девочку то, что незнакомец не был обнажен – напротив, с ног до головы он был закутан в большой отрез серой ткани.
– Лежи-лежи, – повторил старик и сердито заворчал: – Надо же, весь настой разом выпила! Нельзя же так… Его помаленьку принимать надо, тогда польза будет, а так и навредить себе можно. – Старик покачал головой с длинными, до плеч, но очень тонкими и редкими бесцветными волосами. Седые длинные брови недовольно сошлись у переносицы. И без того морщинистый лоб прорезали две глубокие вертикальные трещины.
– Прости, – испуганно прошептала Кызя. – Я же не знала… Мне очень хотелось пить… – Сказав это, девочка почувствовала, что во рту ее снова очень сухо. – Я и сейчас хочу… Дай мне водички, пожалуйста.
– Водички, – недовольно пробурчал старик, но морщины его слегка разгладились. – Сейчас принесу. А ты лежи! Вставать не вздумай!
Он скрылся в дверном проеме, и еще не перестали раскачиваться зелено-коричневые нити, как появился в комнате снова, держа в руках такой же деревянный сосуд, как и тот, из которого Кызя выпила все лекарство.
Девочка жадно выхватила из рук старика кружку, отчего тот снова покачал седой головой. А Кызя не смогла остановиться до тех пор, пока не выцедила все до последней капли. Отдышавшись, она почувствовала настоящее блаженство: ничего у нее не болело, пить больше не хотелось, рядом, похоже, находился не враг…
– Спасибо, – сказала она, протягивая пустую кружку. Старик не отреагировал на благодарность, лишь взял деревянный сосуд и поставил на стол. Потом глянул на девочку, но уже не сердито, хотя и очень серьезно.
– Значит, ты – Кызя? – Вопрос старика явно не нуждался в ответе, но девочка, округлив глаза, кивнула:
– Да… А откуда ты знаешь?!
Старик ее словно не услышал и задал новый вопрос:
– Как ты здесь очутилась?
– Я думала, это ты меня сюда принес, – пожала худенькими плечиками Кызя.
– Как ты очутилась здесь? – Старик крутанул поднятой рукой, и девочка поняла, что он имеет в виду. Вот только она вдруг засомневалась: а стоит ли все рассказывать этому старому незнакомцу? Да и что он поймет из того, что она скажет? Не посчитает ли за сумасшедшую, не примется ли срочно лечить и от этой «болезни»?
Но старик словно прочел ее мысли и строго предупредил:
– Не вздумай мне врать! Я знаю очень много, а ложь от правды отличаю мгновенно. Так откуда ты прилетела в своей горелой железяке?
– Есть такое государство – Содос, – осторожно начала Кызя, не зная, слышал ли старик вообще такое слово – «государство». Она и сама-то узнала его сравнительно недавно, когда отец свозил ее на Авонсо и немного рассказал о государственном устройстве их родины.
– Не тяни! – снова насупился старик. – Про Содос я знаю. С какого именно острова Содоса?
– Вообще-то я с Бишто. Но прилетела с Тыпо.
– Умники забавлялись? – криво усмехнулся седой незнакомец.
– Да… – в очередной раз удивилась Кызя, но спрашивать «Откуда ты знаешь?» не стала.
– Что, они уже на долгоживущих опыты ставят? – Старик опять начал сердиться, но девочка поняла, что сейчас он сердится не на нее.
– Я сама сказала им, что маложивущая, – заступилась Кызя за умников.
– Зачем?
Кызе не хотелось говорить старику о Хепсу, о том, что ей хотелось быть рядом с ним, поэтому она лишь молча пожала плечами. Но тот в очередной раз удивил девочку, причем так, что у нее перехватило дыхание и побледнело лицо. Старик спросил:
– Наверное, Хепсу тебя на это подбил?
Будучи не в состоянии набрать в грудь воздуха, Кызя лишь замотала головой.
– Брось, – жестко усмехнулся незнакомец. – Я все видел.
– К-как? – сумела наконец выдохнуть девочка.
– В корабле много приборов… В том числе и камеры, которые записывали не только то, что видно снаружи. Тебя и Хепсу они тоже засняли.
– Так ты знаешь Хепсу?! – подскочила Кызя. – И ты знаешь, где он?
– Конечно, я знаю Хепсу, – улыбнулся старик. – А вот куда он делся, хотел спросить у тебя.
– Но я тоже не знаю!.. А ты… Почему ты с ним знаком? И кто ты такой? Как мне тебя называть?
– Я – старейшина этого селения. Так и называй. Меня все так называют. И Хепсу тоже, он ведь как раз отсюда.
– Правда?! – обрадовалась девочка, убедившись, что ее догадка верна.
– Да. Но давай разберемся с Хепсу. Я посмотрел запись всего вашего полета, но она дала мне больше вопросов, чем ответов. Для начала: куда вы летали?
– Мы летали… – Девочка не знала, как лучше ответить старейшине. Тот знал слишком много – пожалуй, даже больше, чем она сама. Но рассказывать о серой пустоте ей почему-то не хотелось. И Кызя решила говорить только то, что хоть как-то укладывалось в разумные рамки. – Мы должны были залететь выше неба.
– Выше неба? – удивился старик. – Разве выше неба что-нибудь есть?
– Но ты же видел… – осторожно сказала девочка. На самом-то деле она понятия не имела, что именно записали камеры. Например, и самое главное, пожалуй: есть ли там изображение туманно-прозрачной серости? Есть ли там Ачаду, война на «рыжей» планете?
– Я видел, как вы взлетели, потом пошли сплошные помехи. А когда изображение восстановилось, ты в корабле была уже одна. И корабль снижался. Вот и все. Поэтому мне и хочется узнать, во-первых, что же там, «выше неба», а во-вторых, куда подевался твой напарник Хепсу?
– Выше неба – звезды, – сказала Кызя и тут же прикусила язычок. Ведь про звезды им рассказал Ачаду, о котором она не хотела говорить старейшине, иначе пришлось бы рассказать и о причудах серой пустоты, чего уж никак в ее планы не входило. Но старейшина и не стал допытываться, от кого она услышала это название, он просто спросил:
– Что такое звезды?
– Звезды – это далекие миры, – ответила девочка, не вдаваясь в подробности. И на всякий случай добавила: – Наверное… Так считают умники. Это та самая светящаяся пыль в глубине основы.
– И вы их видели – там, наверху? – скептически усмехнулся старик.
– Я видела, – сказала Кызя. – Когда… мы пролетали сквозь небо, я потеряла сознание. А когда очнулась, Хепсу рядом не было, а вокруг светили звезды.
– Как же ты вернулась назад? – С лица старейшины так и не сходила усмешка. – Или ты снова потеряла сознание?
– Потеряла. Но не сразу. Звезды я увидеть успела, ты зря улыбаешься! А развернуло корабль специальное устройство, которое придумали умники.
– Как же мне не улыбаться, подумай сама, девочка? Ты говоришь такие вещи, которых просто не может быть! Небо бесконечно, ничего за ним быть не может. А тем более, ты говоришь, что над ним то, что находится в глубине основы. Получается, вверху то, что на самом деле внизу? Это же чушь! И потом, приборы ничего не записали, кроме помех. Остаются лишь твои слова. А ты, если им же верить, только и делала, что теряла сознание. Так что и звезды, если не выдумала, то, скорее всего, увидела в бреду. И ничего «выше неба» нет. – Кызя не стала спорить со старейшиной, сообразив, что такое объяснение снимает сразу кучу лишних вопросов. Но главный вопрос старик все же задал: – Мне интересно лишь, куда из герметичной кабины делся мальчик?

Глава 36

Куда подевался Хепсу, Кызе было и самой интересно знать. Даже не столько интересно, как необходимо, жизненно важно! Но разве объяснишь это древнему старцу?
Девочка подозревала, что исчезновение друга – это проделки серой пустоты, но она уже убедилась в правильности своего решения ничего не рассказывать об этом старейшине. Уж если он не поверил про звезды!..
Даже придумать более-менее правдоподобную версию они со стариком не смогли. Тот предположил сначала, что в приступе беспамятства мальчик мог открыть люк и выпасть из корабля… Но тогда бы кабина моментально разгерметизировалась, и Кызя непременно погибла бы. Даже если сделать совсем уж нереальное предположение, что воздуха достаточно и на большой высоте, то все равно оставался вопрос: кто закрыл за мальчиком люк? Сама Кызя? Так можно было договориться до того, что она специально избавилась от напарника! Кто знает, возможно старейшина так и подумал?
В конце концов старик сказал следующее:
– Ладно. Что случилось с Хепсу, точно знает только сам Хепсу. Если он, конечно, жив, в чем я сильно сомневаюсь.
Кызя вздрогнула.
– Он жив! Жив! Не говори так!.. – Девочка готова была разрыдаться, и старейшина пожалел ее:
– Может, и жив, не буду спорить.
– Как ты думаешь, – умоляюще посмотрела на старика Кызя, – он вернется сюда?
– Все может быть, – уклончиво ответил тот. – Здесь у него не осталось родных, но тут его дом, друзья… Неужели он снова захочет лезть в лапы к живодерам-умникам? А больше маложивущего вряд ли кто ждет.
– Я жду! – невольно вырвалось у Кызи.
– Ну, вот и жди. Можешь даже жить в его доме, все равно он свободен.
Глаза девочки вспыхнули радостью, но тут же потухли.
– А если меня будут искать умники?
– Обязательно будут! Только им не надо искать, они и так знают, где ты.
– Откуда?! – Девочка подпрыгнула на лежанке и села, свесив ноги, будто собралась куда-то бежать.
– Я им сказал, – невозмутимо ответил старейшина. – Да они и так бы тебя нашли, ведь корабль имеет встроенный маяк, сигналы которого умники сразу уловили. Но мне не хотелось, чтобы они шарили по всему селению и окрестностям, разыскивая тебя и распугивая местных жителей. Вот я и сообщил им, где ты находишься. А почему ты так перепугалась? Разве ты не хочешь вернуться домой?
– У меня нет дома, – насупилась Кызя. – И я хочу ждать Хепсу. Здесь.
– Что ж, воля твоя! Жди, никто тебя не гонит.
– Но как же? – встрепенулась девочка. – Умники не станут спрашивать у меня, хочу ли я, заберут и все!
– Им придется спросить это у меня, – гордо сказал старейшина. – Никто не может просто так забрать маложивущих, за которых я в ответе.
– Но я не маложивущая, и я не живу в вашем селении!
– Ты ведь согласилась здесь жить? Значит, ты наша. А о том, что ты не маложивущая, умники ведь не знают…
– И что ты им скажешь? – затаила дыхание Кызя.
– То и скажу, что не отдам свою жительницу.
– А они согласятся?
– Куда они денутся? Ведь я не кто-нибудь, а старейшина! Государством сюда поставлен… – Старик неожиданно оборвал фразу, и Кызе показалось, что он рассердился на себя за то, что сказал лишнее. Но старик, продолжая досадливо морщиться, решился вдруг и заговорил, жестко чеканя фразы: – Раз уж ты решила остаться, я скажу. Поставлю условие. Если не согласишься – уйдешь с умниками!
– Я соглашусь! – воскликнула Кызя.
– Не перебивай! – дернул старик бородой. – Сначала выслушай! Условие такое: ты не расскажешь никому из маложивущих, что случилось с тобой и Хепсу. Ты никому не станешь говорить, что кроме этой земли есть другие земли. Ты никому не расскажешь про основу. И уж тем более ты не издашь и звука о каких-то там звездах «выше неба»!
– Но почему?! – не удержалась от нового возгласа Кызя.
– Потому что я так сказал! – сердито крикнул старик. – В мои обязанности входит следить за тем, чтобы маложивущие не знали больше того, что им положено знать! Мне это поручено, и я не намерен нарушать свои обязанности! Скажу больше: я должен убить всякого из маложивущих, кто вольно или невольно узнает лишнее. Поэтому, если не хочешь стать виновницей чьей-нибудь смерти…
– Я не хочу! – испугалась девочка. – Я никому ничего не скажу! – А потом она вдруг запнулась, побледнела и прошептала, глядя в пол: – А тебе уже приходилось… кого-нибудь убивать?..
Старик заходил по комнате из угла в угол.
– Нет! – бросил он, отводя взгляд от Кызи. – Но чуть было… В селении учительствовал один маложивущий… Между прочим, когда ты встретилась с Хепсу, с ним никого не было? И как ты вообще с ним встретилась?
– Я жила на Бишто в поселке… торговцев людьми. Туда и привели Хепсу. С ним никого не было, но он рассказал мне потом, что с родной земли их вместе с его Учителем вывезли на корабле пираты. В пути пиратский корабль взорвался, Хепсу ранило… Обломки корабля попали на Бишто, Хепсу нашли… торговцы, а Учитель пропал… – Кызе было стыдно, что она говорит не все, но, с другой стороны, она и не лгала.
– Вот именно этот Учитель и стал говорить своим ученикам, что земля имеет край, что существуют иные земли… Я пожалел его, не стал убивать, но запретил учительствовать. Тогда этот маложивущий решил доказать всем свою правоту и пошел искать этот край. Мальчишка увязался за ним. Мне пришлось… Нет, я не верил, что им это удастся, поэтому… В общем, на всякий случай я дал им с собой визор – такую маленькую камеру в виде медальона. В этом же медальоне находилась сильная взрывчатка. Когда я увидел, что Ачаду – так звали Учителя – и Хепсу дошли до основы, то должен был взорвать их. Но не смог… Не поднялась рука! А вот когда их похитили… Видишь ли, у визора небольшая дальность связи. И когда корабль превысил допустимое расстояние, я дал команду на подрыв. Я знал, что в любом случае моих людей ждет страшная судьба. Пусть уж лучше они погибнут сразу! Но визор успели забрать пираты, поэтому и получилось не так, как я задумывал. Не знаю, к лучшему ли… – Старейшина надолго замолчал, насупив седые брови.
– Спасибо тебе, – тихо сказала девочка вовсе не для того, чтобы заполнить неловкую паузу. Старик, как и в прошлый раз, не отреагировал на благодарность. Он только стрельнул в нее стальным взглядом и суровым голосом спросил:
– Так ты согласна на мои условия?
– Согласна, – твердо ответила Кызя.

Умники появились уже в следующую бессонницу. Кызя еще не успела перебраться в дом Хепсу – старейшина настоял, чтобы она задержалась у него, пока не поправится окончательно.
Первым вошел Андихе, мимолетно поклонился старику и, увидев сидящую за столом Кызю, зловеще-радостно закричал:
– Ага! Вот ты где!
Кызя поперхнулась лечебным настоем, который как раз принимала, и закашлялась.
Следом за Андихе в комнату шагнул Орбод. Он поздоровался со старейшиной, дружелюбно кивнул Кызе и спросил, переводя взгляд со старика на девочку:
– А где же Хепсу?
Кызя лишь пожала плечами, а старейшина сказал:
– Нет его. И не было.
– Как это не было?! Мы запускали двух пилотов!
– А вернулся один, – невозмутимо ответствовал старик.
– Куда же делся второй? – не сдавался умник. Ткнул пальцем на Кызю: – Пусть она скажет!
– Погоди, Андихе, – остановил ретивого напарника Орбод и тихо, почти ласково, обратился к девочке: – Скажи мне, пожалуйста, Кызя, где же на самом деле Хепсу?
– Я правда не знаю! – Кызя решила, что и умникам не стоит рассказывать всего. Раз нет доказательств, вряд ли они ей поверят. К тому же, старейшина был сейчас рядом и внимательно слушал девочку. Начни она рассказывать умникам нечто иное, чем ему… Может, он тогда рассердится и запретит ей остаться? И потом… Кызя уже сама начала сомневаться, что события в серой пустоте происходили в действительности. Что если это и правда бред? Как бы то ни было, она стала говорить то же, что до этого рассказала старику: – Когда мы вылетели «за небо», я потеряла сознание. Очнулась, когда капсула уже повернула назад. И Хепсу рядом не было!..
– Что ты видела за небом? – навалился на стол Андихе, заглядывая Кызе в глаза.
– То, что вы и думали. Яркие точки, очень много!.. Как в основе, только ярче и четче.
– Приборы это зафиксировали? – подался вперед Орбод.
– Н-не знаю… – Кызя бросила взгляд на старейшину, но тот равнодушно отвернулся. – Наверное… Как я могла проверить?
– А письменные записи вы вели?
– Нет, – призналась Кызя. – Вы бы знали, как тяжело было после старта! Не пошевелиться!.. А потом… Потом я потеряла сознание…
– Все ясно… – разочарованно протянул Андихе. – Сейчас окажется, что и приборы ничего не записали… И вся наша работа выйдет насмарку!
– Не надо раньше времени так думать, – возразил Орбод. – Сейчас поедем к капсуле, погрузим на вездеход, дома все изучим… Собирайся, Кызя!
Девочка испуганно глянула на старика. Тот по-прежнему стоял, отвернувшись к окну. Тогда она посмотрела прямо в глаза Орбоду и сказала:
– Я остаюсь здесь!
– Что ты такое говоришь?! – подпрыгнул Андихе. – Ты наша собственность, мы тебя купили!
– Неправда! – вспыхнула Кызя. – Я сама к вам пришла.
– Кызя, – поморщился Орбод, мягко отстраняя от девочки напарника. – Ну что ты в самом деле? Что за капризы? Собирайся, поедем. Нам же надо выслушать твой отчет.
– Я вам уже все рассказала, – сквозь зубы процедила Кызя и сжалась в комок, исподлобья поглядывая на умников. – Больше мне сказать нечего. Я хочу остаться здесь. Тут мой дом…
– Какие глупости мелет эта девчонка! – возмущенно замахал руками Андихе. – Ты только послушай ее, Орбод!..
– Она говорит не глупости, – наконец-то повернулся к спорящим старейшина. – У Кызи правда здесь дом. И я не могу позволить забрать вам с собой маложивущую из моего селения.
– Вот как? – Орбод, похоже, поверил словам старейшины, зато Андихе буквально исходил злобой:
– Ну, это мы еще посмотрим!.. Я буду жаловаться на тебя в Совет Старейшин Содоса!
– Да хоть самому Правителю! – усмехнулся старик. – Закон на моей стороне.
– Но как?.. – недоуменно закрутил головой Орбод. – Как твоя жительница оказалась у нас на Тыпо, в такой дали отсюда?
– Их с Хепсу похитили пираты, – сказал старейшина, подчеркнуто глядя только на Орбода, словно крикуна Андихе не было в комнате вовсе. – Продали торговцам людьми. Те продали вам. Все остались довольны, кроме детей.
– Меня не продавали! – хотела возмущенно фыркнуть, а на самом деле пискнула Кызя.
– Вот, и девочка говорит, что ее не продавали! – подхватился Орбод.
– Она еще маленькая и не все понимает в этой жизни, – сказал старик. – Или ты хочешь сказать, что я лгу тебе, умник? – Глаза старейшины превратились в недобрые щелочки. – Давай тогда сразу составим официальный двусторонний протест, завизируем претензии и передадим в Совет Старейшин, как предлагал твой друг. Только он будет именно двусторонним протестом, а не просто вашей жалобой на меня. Мне тоже есть что рассказать Совету о вас! Или вы считаете, что покупать у бандитов людей – законопослушная сделка?
Андихе зло сплюнул, Орбод замахал руками:
– Ладно, ладно, мы уходим! Оставляй ее себе…
– Лично мне она не нужна. – Старик окинул умников презрительным взглядом. – Но и у маложивущих должна быть свобода выбора. Пусть даже из двух зол.

Глава 37

…Хепсу выбежал из леса на окраину небольшого городка и замер перед пологим спуском, облепленным небольшими частными домами с садиками-огородиками и ведущим к блестевшей внизу ленточке реки. Название города Хепсу слышал, но забыл. Да это было и неважно. Куда важнее оказалось неожиданное знание того, что его зовут вовсе не Хепсу! Впрочем, Хепсу – тоже его имя, но какое-то полузабытое, ненастоящее, словно вычитанное из книг или услышанное во сне. А сейчас его звали Димкой, и он убегал… От кого он убегал?.. Голова мальчика закружилась, и он сел прямо в густую траву возле черного покосившегося забора. Так, его зовут Димка. Димка Гликовский. Глюк – так называли его друзья еще в той жизни, при маме, и он не обижался на это прозвище, ведь Глюк – это композитор, а музыка значила для Димки очень много. И в той, счастливой жизни, и в этой… «И в моей, – подумал Хепсу, – только я называл музыку другим словом – звуди…»
Теперь он помнил и себя-Хепсу, и себя-Димку одинаково хорошо. Это было неприятно и даже страшно – особенно для Димки. Но две личности быстро сплелись в одну, и составляющая Хепсу быстро погасила страх, ведь она-то сразу поняла смысл происходящего и даже, в какой-то степени, стала в объединенном сознании главной. А вот называть себя мальчик решил все-таки Димкой, ведь находился он сейчас именно на Димкиной родине – планете Земля, о которой рассказывал Ачаду.
Та его часть, что недавно принадлежала Хепсу, вспомнила вдруг про оставшихся в серой пустоте Учителе и Кызе. Димка вскочил было, но тут же снова опустился в траву. Что толку вскакивать и даже бежать? Теперь хоть забегайся – друзей отсюда не достать! Тем более, достать могут именно Димку, и отнюдь не друзья! И побегать уже пришлось вволю… Сил больше нет!
Димка оглянулся на веселый с виду, беленький и чистый березнячок, из которого он только что выпрыгнул, словно заяц. Нет никаких гарантий, что сейчас оттуда не выскочат и волки. И не серые четвероногие, а такие же внешне, как он сам, но куда для него опаснее, чем зубастые хищники. Те в худшем случае его просто съедят, а эти…
Хотя те, кто за ним гонятся, еще не волки – волчата. Или даже шакалы. Детдомовские старшеклассники, которых науськали на него настоящие звери: директор Семирядов по прозвищу Семерка и классная воспитательница Дорофеева. Димка страдальчески сморщился, лишь вспомнив эти ненавистные лица. По исцарапанной ветками щеке скатилась слезинка. Нет, пусть его лучше и впрямь загрызут волки, но в детдом он больше не вернется!
Как бы нырнуть назад в прозрачный туман исполняющей желания серости? Стоп!.. А как он попал сюда? Не Димка, который, понятно, прибежал на своих двоих, а Хепсу, который совсем недавно «прохлаждался» в мире без верха и низа, тяжести и цвета? Он заиграл на дусосе! Может, сделать это снова?
Хепсу – теперь все-таки больше Хепсу – полез было за пазуху, где хранил свистящую игрушку. Но на нем была надета вовсе не серая «занебесная» куртка, а дешевая линялая рубашка в бледную черно-зеленую клетку (уже, скорее, серо-салатовую). И все-таки он (теперь уже точно Димка) расстегнул верхние пуговицы и сунул руку под ткань. Ведь он-то, Димка, знал, что дусос там. Вернее, не дусос, конечно, а флейта Пана, названная так по имени древнегреческого шаловливого бога, но по сути своей это и был тот же дусос.

…Собственно, с флейты и начались все его неприятности. Нет!.. Настоящие неприятности начались, конечно, раньше, когда умерла мама… Хотя, какие же это неприятности? Это настоящее горе, беда, трагедия!.. И мамина неожиданная смерть, и детский дом, куда за неимением близких родственников его сразу же определили. Но если с тем, что мамы больше нет, он смириться так и не смог, то к детскому дому надеялся все же привыкнуть и бедой его поначалу не считал. А зря. Там все было бедой. Но самое страшное, те люди, которые призваны если не заменить детям родителей, то хотя бы стремиться к этому, на деле поступали совсем по-другому. Для кого-то из них дети были досадной помехой, которую они терпели как неизбежность (и, надо сказать, их Димка тоже соглашался терпеть), но были и те, для кого воспитанники являлись злейшими врагами, просто по определению, безо всяких причин (как говорится, без объявления войны).
А дети… Дети были разными. Но разве можно остаться чистым, добрым и нежным (даже если ты был таким изначально) в атмосфере злобы и ненависти, подлости и страха? Димка выбрал не лучший, наверное, способ защиты – он ушел в себя, сжался в тугой комок, оброс колючками, словно ежик, сам не замечая того, что берет на вооружение то, что не принимает в других – злобу и ненависть. Нет, были конечно ребята, по крайней мере нормальные внешне, к которым Димка потянулся вначале, но подружиться так ни с кем и не сумел – наверное, его быстро растущие колючки уже не пускали к нему никого.
И его единственным другом осталась флейта. Блокфлейта сопрано, деревянный «Venus», который когда-то подарила ему мама.
Флейта сразу вызвала насмешки у детей. Изо всех музыкальных инструментов здесь признавалась лишь раздолбанная гитара, на которой под дешевый «контрабандный» портвейн вечерами бренчали старшие ребята, жалобно воя примитивный «блатняк».
А Димка играл сонаты Валентино, Гортона и Перселла, очень любил «Одинокого пастуха» Джеймса Ласта, а больше всего на свете – мелодию из кинофильма «Генералы песчаных карьеров» Луиса Оливейры. Он никогда не играл при ребятах, всегда старался найти укромный уголок, и стоило появиться рядом хоть одному человеку, он сразу прятал флейту. Но разве можно надолго остаться одному в таком людном месте как детский дом? И все же, Димке хватало даже трех-четырех минут, чтобы словно глотнуть свежего воздуха свободы, вспомнить тепло родного дома, нежность маминых рук… Все это и даже больше дарила ему флейта. В ее музыке жил целый огромный мир – прекрасный, желанный, но такой недостижимый!
И однажды этот мир был разрушен. В самом буквальном безжалостном смысле. Утром, как обычно, Димка сунул руку в прикроватную тумбочку, чтобы коснуться друга, поздороваться с ним. А пальцы нащупали лишь острые щепки. Димка не сразу понял, что это такое, он не мог осознать, что такое возможно… Лишь когда он вынул самый крупный обломок и увидел на нем игровое отверстие, то наконец-то понял, что произошло. Но все еще не мог понять, как могло случиться такое, что стало причиной гибели флейты?.. Пока не грохнул сзади мальчишеский многоголосый хохот. Димка быстро обернулся. На щеках его блестели слезы, что придало издевательскому смеху пущую громкость и разнузданность. Смеялись все, даже те, с кем он хотел подружиться. И тогда Димка встал, сжимая в руке острый деревянный обломок и шагнул к злобно гогочущей толпе. Взмах руки снизу-вверх – и хохот заглушился истошным визгом. Остальные разом смолкли, отпрянули от вопящего. А бритый под «ноль» в подражание «настоящим браткам» старшеклассник продолжал верещать, глядя на торчащий из бедра осколок флейты, вокруг которого по вытертой до белизны штанине джинсов расплывалось темно-бордовое пятно.
Димку на трое суток посадили в карцер – бывший туалет, где раньше хранила ведра и швабры уборщица, который сметливый директор догадался приспособить для «воспитательных» нужд. По два раза в день – утром и вечером – Димке приносили кружку воды и кусок черствого хлеба. Но самым страшным оказались не голод и жажда – стоял конец ноября, и из-под двери тянуло мокрым холодом, отчего лежать и сидеть на ледяном бетонном полу становилось невыносимо. Димка старался подольше стоять, но подгибающиеся от голода ноги быстро уставали, и он опять садился на бетон. В результате – заработал воспаление легких, проболел почти всю зиму, затаив внутри сердца еще большую злобу, и решил при первой же возможности сбежать отсюда.
А в конце февраля произошло одно неприметное событие, которое брызнуло в заледеневшую Димкину душу лучиком света…
Как ни были жестоки условия детского дома, как ни презирали детей учителя и воспитатели, но определенные культурно-массовые мероприятия им все же приходилось проводить – ведь к ним приезжали проверки, велась какая-то отчетность, которую не всегда удавалось «срисовать с потолка». В театры, конечно, никто детей водить не собирался, а вот к ним в детский дом как-то приехал студенческий ансамбль исполнителей латиноамериканского фольклора. Почему именно такой, непонятно. Наверное, студенты запросили небольшую плату, а что именно они будут играть, воспитателей волновало меньше всего.
Димка шел в актовый зал с неохотой. А когда началось выступление – забыл обо всем: где он, что с ним… Не существовало больше ненавистного детского дома, злобных учителей, жестоких детей. Вокруг него распахнула свои объятия Вселенная, вытеснив все наносное и мелкое, поглотив его, растворив в себе, подарив ощущение счастья в чистом виде.
Покорила его, в первую очередь, многоствольная флейта, которая у латиноамериканских индейцев носит название сампоньо, о чем рассказали после концерта артисты. Димка попросил показать ему флейту поближе. Очкастая Дорофеиха, классная воспитательница, сразу зашипела на него, но веселая худенькая студентка-флейтистка в цветастом балахоне и блестящих монисто на шее засмеялась и спрыгнула со сцены в зал:
– Да почему нет? Пусть мальчик посмотрит!
Она протянула Димке неровный снизу «заборчик» из трубок разной толщины, скрепленных между собой деревянными, обвязанными тесьмой с «индейским» орнаментом пластинами, и пояснила:
– Такие флейты не только у индейцев есть. Даже на Руси на них играли! Кувиклы, или кувички еще, назывались. А вообще эта флейта носит классическое название «флейта Пана». Знаешь почему?
Димка покачал головой, не отрывая глаз от сампоньо. Девушка звонко и мелодично, словно и сейчас играла на флейте, заговорила «былинно-сказочным» голосом:
– Жил-был в Древней Греции бог такой – Пан его звали. Ноги у него как у козла были. Да и весь он не сильно от козла отличался: пьянствовать любил, танцы-шманцы всякие с веселыми девицами. А однажды встретилась ему в лесу прекрасная нимфа по имени Сиринкс. Пан к ней – и так, и сяк, а красавице этот козел, понятно, не понравился. А тому неуважение такое к собственной персоне не по вкусу пришлось. Он нимфу – хвать! А та вырвалась и побежала! Пан – за ней. Ноги-то козлиные, бегают быстро. Почти уже догнал нимфу, но взмолилась Сиринкс отцу своему – речному богу: «Спаси меня, батюшка, от посягательств урода страшного, наглеца козлоногого!». А отец-то – всего лишь речной бог, не ахти какой всемогущий, всего и смог дочурке помочь, что превратил ее в тростник. Козел Пан тот тростник срезал и сделал из него многоствольную флейту. И играл на ней с тех пор, продолжал над девушкой измываться… А никто и догадаться не мог, что не флейта это поет, а сладкоголосая нимфа Сиринкс. Между прочим, в самой Греции до сих пор эту флейту так и называют – сиринкс. – Студентка потрепала Димку по голове и забрала у него инструмент.
И Димка «заболел» флейтой Пана. Во что бы то ни стало он решил сделать себе такую. То есть, не совсем такую. Та флейта, «индейское» сампоньо, обладала особым звуковым строем – пентатоническим. Димка три года, до маминой смерти, ходил в музыкальную школу и знал, что пентатоника – это такая особая гамма из пяти нот. В музыке у индейцев, как и у китайцев, не бывает полутонов. Есть только тон и полтора тона. Этот строй звучит так, как если на фортепьяно или рояле играть только на черных клавишах. Любой набор нот на такой флейте складывается в древнюю индейскую песню – закрой глаза и ты уже в Андах. Зато подбирать на пентатоническом сампоньо известные мелодии – бесполезно. Это Димку не устраивало, и он решил смастерить либо диатоническую флейту (как если бы на рояле были только белые клавиши), либо с хроматическим строем, в котором есть все тона и полутона. Правда, в последнем случае пришлось бы пожертвовать диапазоном, ведь даже в одной октаве двенадцать звуков, значит, и трубочек надо столько же, а если делать флейту хотя бы на пару октав – это уже целый забор из трубок получится!
Но для начала надо было эти трубочки найти. Димка вспомнил, что возле заброшенного пруда неподалеку от детдома он еще осенью, когда приехал сюда, видел заросли тростника. Теперь пруд и мелкая растительность вокруг были покрыты снегом, и тростник торчал из сугробов, как иглы дикобраза. Отдельные тростниковины были выше Димки раза в три, если не в четыре, и в нижних коленах были такими толстыми, что сломать их руками было невозможно. Пришлось Димке на уроке труда «нечаянно» сломать полотно ножовки по металлу и заныкать под стельку ботинка обломок.
Во время прогулок он каждый раз шел к пруду, благо тот находился в «разрешенной» зоне, и пилил-пилил-пилил тростник на колена. Приносил в детдом небольшими партиями, выкладывал сушиться на пожарный ящик, чтобы не было видно снизу, потом тщательно шлифовал внутренние поверхности каждой трубочки шкуркой-«нулевкой», намотанной на карандаш, и складывал в тумбочку. Когда трубочками разной длины и толщины оказался забит один из ее ящиков, Димка стал подбирать их по звучанию для будущей флейты. Для этого он набрал винных пробок возле беседки, где пьянствовали старшеклассники, подрезал их заточенным ножовочным полотном по размеру, а потом затыкал один конец трубки и дул, регулируя звук глубиной заталкивания пробки. Самым сложным было найти первую трубку, с нотой «до» (Димка все же решил делать флейту с хроматическим строем, хотя бы октавы на полторы), дальше дело пошло быстрее. Сравнивать звуки ему было не с чем, приходилось полагаться на слух. Настроив очередную трубку, Димка заливал пробку расплавленным парафином от свечи (в детдоме частенько вырубалось электричество, так что свечки имелись) и складывал в отдельный ящик тумбочки. В итоге он отобрал семнадцать трубочек – десять диатонических, от «до» первой до «ми» второй октавы, и семь пентатоник. Флейту он решил собрать двурядную, иначе она получилась бы очень широкой. Каждый ряд он уложил на пару тонких плоских щепок и обмотал изолентой, а потом той же изолентой скрепил оба ряда меж собой. Между задумкой и реальным ее воплощением прошло полтора месяца, была уже середина апреля, вовсю сияло весеннее солнышко, распускались листья, зеленела трава.
Димке не терпелось испытать свое творение. Еле дождавшись времени прогулки, он помчался к пруду, словно тростник, из которого была сделана флейта Пана, тянул его к тому месту, где он когда-то рос.
Димка дрожащими руками поднес к губам инструмент и дунул, как его учили при игре на блокфлейте, издавая звук «ту». Флейта откликнулась вялым, глухим звуком. Димка растерялся сначала, но быстро взял себя в руки и принялся экспериментировать. Он пожалел, что не спросил у той студентки, как же играют на этих флейтах!.. Впрочем, Димкина настойчивость, музыкальный слух и кое-какой опыт сделали свое дело. Димка наконец понял, как надо играть! Во-первых, дуть нужно было не грудью, а диафрагмой; каждый звук должен буквально выскакивать из живота. Во-вторых, звук «ту» здесь не годился; движение гортани должно быть таким, как при звуке «фу» или «фух».
Димка издал первую складную трель, и теплая, щекочущая нервы вибрация понеслась от головы по всему телу, достигая каждой его клеточки, раздвигая границы сознания до размеров Вселенной.
Теперь он приходил сюда каждый день, хотя бы на пять-десять минут, и играл, играл… В остальное время он тоже не расставался с флейтой, держа ее возле тела за пазухой. Лишь на ночь флейту Пана приходилось оставлять в тумбочке, и Димка по нескольку раз за ночь просыпался, чтобы проверить, в порядке ли его тростниковая подруга.
Но беда пришла, откуда Димка ее совсем не ждал. В начале июня, накануне отъезда лучших учеников в какой-то захудалый лагерь отдыха (в то время как всем остальным предназначалась работа на приусадебном участке детдома и прочая хозяйственная нудятина), директор устроил что-то вроде линейки. Учащихся выстроили во дворе, зачитали приказ о награждении отличившихся путевками в лагерь, поздравили, а потом стали «выявлять недостатки». Димка слушал вполуха – учился он средне, но без ощутимых провалов, так что ни поощрение, ни наказание ему вроде бы не светили. Поэтому, когда прозвучала его фамилия, он не сразу понял, о чем идет речь. А когда до него дошел смысл директорских слов, Димке показалось, что его столкнули с крыши – так ухнуло сердце.
– У меня имеются сведения, – говорил Семирядов, – что некоторые наши воспитанники, вместо того чтобы помогать своим друзьям во всем, вместо того чтобы крепить дружбу – основу нашей общей детдомовской семьи, ставят свое «я» выше мнения других, не считаются с мнением окружающих. Так, выпускник шестого класса Дмитрий Гликовский мешает соседям по комнате выполнять домашние задания, нормально отдыхать, дудя в какую-то свистульку. На замечания друзей он не реагирует, шумит еще громче… Все вы помните, как осенью на вежливую просьбу Вити Болотова перестать свистеть в свою дудочку ранним утром, когда все еще спят, Дмитрий нанес Вите серьезное ранение и был за это наказан. Очень мягко наказан; мы пожалели Гликовского, не стали вызывать милицию. И вот он снова взялся за старое! Почему ты молчишь, Гликовский? Что ты можешь сказать на это?
Димка стоял, опустив голову, в которой закипала бурлящая злоба. «Сволочи, – думал он, – скоты, ублюдки! Кто же донес на него Семерке? Кто эта гнида? Да они все тут такие! Любой рад нагадить!..» Оправдываться перед директором Димка не собирался. Он никогда, ни разу не играл при ребятах, но кто ему поверит? Да и унижаться он не хотел.
А директор уже разошелся: он кричал, размахивая руками и брызжа слюной:
– Молчишь?! А почему ты не молчал, когда тебя просили об этом друзья?! Гликовский, ты паршивая овца в стаде, та самая ложка дегтя в нашем коллективе! Я предупреждаю тебя в последний раз! Еще одна жалоба от учителей или учащихся – и нянчиться с тобой я больше не буду! А сейчас я назначаю тебя дежурным по дому на две недели!.. И быстро дай сюда свою дудку! – Семирядов протянул руку, но Димка не тронулся с места. – Ну?! – рыкнул директор, чиркнув по парню бритвенно-острым взглядом. – Я жду!
– Это не дудка, это флейта, – выдавил Димка. – Она в комнате.
– Живо неси! – гаркнул директор. – Одна нога здесь, другая там!
Димка рванул к зданию. Пока бежал – решение само вспыхнуло в голове: бежать! срочно! немедленно!!! Он и не подумал подниматься к себе в комнату, – да и зачем, если флейта была при нем? – а перебежал коридором на другую сторону дома, к окнам, выходящим в сторону пруда и зеленеющего за ним леса, распахнул оконные створки и перемахнул через подоконник…

Глава 38

Интересно, что, кроме любви к музыке, общей у Димки и Хепсу была способность к стихотворчеству (как сказал бы Хепсу, к красленью). Еще интересней оказалось то, что, удирая по лесу от начавшейся погони, Димка непроизвольно сочинил стих, почти полностью повторивший по рисунку, ритмике и даже некоторым похожим фразам красл Хепсу, придуманный тем перед взлетом на «занебесном» корабле:

– Будьте прокляты! Я убегаю,
Мне бы каплю свободы глотнуть!
Что случится со мною – не знаю,
Но назад вам меня не вернуть!

Пусть и нету библейского рая,
Но в аду я уже побывал…
Будьте прокляты! Я убегаю.
И я вас за собою не звал!

А ведь когда Димка, захлебываясь, шептал эти пронзительные строки, пробираясь сквозь колючий кустарник, он еще понятия не имел, что есть где-то в неведомой дали, за неким мировым вывертом, парень, который то ли является его двойником, то ли им самим, но в другом каком-то измерении… Может, они и сочинили свои похожие стихи-краслы в один момент времени, ведь совсем неизвестно, как оно течет, это время, для существа, живущего «везде и всегда». Правда, Димка-Хепсу полноценным «везде-и-всегдашником» не являлся, но и простым долгоживущим он тоже не был. Впрочем, ни о чем подобном Димка в те минуты не думал. Он вообще ничего этого не знал. И неизвестно, стало ли ему теперь от полученных знаний лучше…

…Димка достал из-под рубашки флейту Пана и заиграл незатейливую мелодию, ту самую, которую он (точнее, Хепсу) играл в туманной серости перед тем как очутиться здесь.
Увы, чуда не случилось. Все осталось без изменений – и почерневший кривой забор, и узенькие улочки с частными скромными домиками, идущие вниз по склону, и петляющая внизу река, и каменные трех– и пятиэтажные дома городка за ней.
Димка еще раз тревожно оглянулся на прозрачно-светлый березняк. Одним видом своим этот радостный лесок настраивал душу на умиротворенно-созерцательные нотки. Трудно было представить, что оттуда может вынырнуть опасность. Правда, за березовой рощей начинался лес более «серьезный», когда Димка пробегал по нему, под каждой темной высокой елью, за каждым мрачным раскидистым кустом ему мерещились злобные тени то ли зверей, то ли людей, которых он тоже относил к разряду хищников… Однако зловещего леса за белыми, чистыми стволами березок видно не было, и на сердце у парня стало не так тревожно. Да и погоня, если бы она продолжалась, уже непременно должна была его настигнуть. А раз ее нет, стало быть, его оставили в покое. Разумеется, не насовсем. Скорее всего, Семерка, встретив вернувшихся ни с чем старшеклассников, уже сообщил о его побеге в милицию.
Насколько Димка знал, городок, на окраине которого он переводил сейчас дух, был вторым по удаленности от детского дома. Если милиция не пошлет на поиски сразу несколько машин, что маловероятно, то у него есть немного форы. Хотя его поимка лишь дело времени, и как с умом использовать предоставленные ему часы, он не знал…
Наверное, в городе есть железнодорожный, а может быть и речной, вокзалы. Но как он залезет в вагон или на палубу теплохода без билета? Такого опыта у Димки, а тем более у Хепсу не имелось. Если только выйти на шоссе и голосовать. Авось, кто-нибудь и согласится повезти его без билета. Вот только куда? В Ростов, Воронеж, Москву?.. Димка кисло улыбнулся. А что его ждет в этих городах? Бродяжничество? Скитание по свалкам и помойкам, ночевки в подвалах и колодцах теплотрасс? Наверное, можно зарабатывать, играя на флейте. Но сколько этим можно заработать? На что может хватить этих денег? Вопросы, вопросы, вопросы… И полное незнание жизненных реалий, особенно таких – с точки зрения бомжа-беспризорника.
Димка встал и медленно побрел вдоль забора по колдобистой грунтовой дороге, которая незаметно превратилась в неширокую улочку с разбитыми дощатыми мостками по краям, где сначала редко, а потом один за другим стали попадаться бревенчатые, потемневшие от времени, совсем деревенские с виду дома. Улица шла почти параллельно склону, слегка загибаясь книзу, и идти было легко – лишь переставляй ноги. Что Димка и делал совершенно механически, не задумываясь о конечной цели, не смотря по сторонам, лишь изредка вздрагивая от нервного собачьего тявканья из-за очередного забора.
Только сейчас, прошагав уже с полкилометра, Димка заметил, что до сих пор держит в руке флейту. Сначала он хотел сунуть ее за пазуху, но потом передумал, поднес к губам. Опять же не задумываясь, стал что-то негромко насвистывать, пока не сообразил, что снова играет мелодию из «Генералов…». «Ну что ж, очень подходящая тема, – горько усмехнулся он. – Придется привыкать к жизни «в трущобах городских»!»
Димка топал прямо по центру улочки, благо ни одной машины или захудалого мотоцикла ему за это время не встретилось. Но вот впереди по всей ширине дороги распласталось лоснящееся жирное пятно недавней лужи, и парень шагнул на мостки, не прекращая наигрывать любимую музыкальную тему. Неожиданно рядом скрипнула калитка, и Димка сделал пару быстрых шагов, чтобы не столкнуться с тем, кто может из нее выйти. Он, не оглядываясь, пошлепал дальше по пружинящим доскам, когда сзади его окликнули:
– Мальчик! Постой, мальчик!..
Димка недоуменно оглянулся – кому он тут мог понадобиться? – и увидел стоявшую на мостках возле открытой калитки женщину. Она была одета по деревенской моде – темная юбка, выцветшая голубая кофта, светлый дешевый платок с цветами – и показалась ему сначала довольно пожилой, даже старой. Но подойдя ближе, он увидел, что женщина вряд ли много старше его мамы – ну, может, лет на пять-семь, – просто седая прядка, выбившаяся из-под платка, да морщины у плотно сжатого рта и возле глаз прибавляли ей лишние годы. Ну и одежда, конечно. А вот сами глаза у женщины были совсем молодыми – голубыми, блестящими, только уж очень печальными, словно насмотрелись в жизни такого, что в существование счастья и радости больше не верили.
– Мальчик, ты что сейчас играл? – спросила женщина, и в грустных ее глазах сверкнул лучик неподдельного интереса. – Что-то очень знакомое, а вспомнить не могу…
– Это из старого фильма, – сказал Димка. – «Генералы песчаных карьеров».
– А-а! – улыбнулась женщина и вдруг пропела, очень красиво и чисто, хоть и негромко: – Я начал жизнь в трущобах го-ро-одских…
Димка быстро поднес к губам флейту Пана и стал подыгрывать. Женщина закивала и допела куплет до конца, потом, забыв слова, промурлыкала пару тактов, махнула рукой и спросила:
– Куда-нибудь торопишься?
Димка пожал плечами и мотнул головой.
– Ну, пошли тогда в дом!..
Димка не успел возразить, как женщина скрылась уже в проеме калитки.

Мальчик вошел в чистенькую комнату, оклеенную бледно-желтыми в цветочек, обоями, и нерешительно замер у порога. Женщина скрылась уже в проеме за узкой печью, облицованной белой потрескавшейся плиткой и загремела там посудой.
– Сейчас будем чай пить, – послышалось оттуда. – Ты проходи, не стесняйся!
Димка прошел к столу, накрытому полосатой клеенкой, и скромно присел на краешек одного из двух стульев. Кроме стола в комнате был еще светлый старомодный сервант, за стеклом которого стояли рядками несколько фужеров и рюмок, пара вазочек и собранный «розочкой» чайный сервиз; громоздкий телевизор в углу на комоде, покрытый ажурной салфеткой; диван с деревянными облупившимися ручками. Над диваном висел небольшой тонкий выцветший ковер с копией картины Шишкина «Утро в сосновом лесу» (где медведей вписал художник Савицкий). А вот над ковром…
Димка от неожиданности поперхнулся и громко закашлял, не отводя обалдевшего взгляда от большой цветной фотографии в резной рамке, висевшей на стене чуть выше ковра. С фото – в форме десантника, сдвинутом на самый затылок голубом берете – ему улыбался… Ачаду! Ошибки быть не могло: белые короткие волосы, черные брови, а самое главное – глаза, которые смотрят вроде бы на тебя, но в то же время и куда-то гораздо глубже, словно видят не только то, что доступно обычному взору. Конечно, если бы Димка (точнее, Хепсу) не видел Учителя в новом обличье – без бороды, с короткой прической, – он бы мог его не узнать. А так – вот он, точно такой, как час (всего лишь час?) назад, когда в последний раз видел его мальчик.
В комнату с чайником и сахарницей в руках вошла хозяйка. Димка не успел сразу отвести взгляд от фотографии, и женщина по его обескураженному виду что-то поняла. Она задрожавшими руками поставила на стол сахарницу с чайником и бессильно опустилась на стул.
– Ты знаешь Семена? – прошептала она с непонятной надеждой. Глаза ее смотрели на Димку с такой мольбой, что соврать он ну никак не мог…
– Да, – так же тихо ответил Димка, не зная, впрочем, до этого, что Ачаду в его «земной ипостаси» звали именно Семеном.
– Он погиб… – Женщина вроде бы просто сообщила это мальчику, но все же ему в той коротенькой фразе послышался вопрос.
– Да, – снова сказал Димка и отвел глаза.
– Ты что-то знаешь! – Глаза женщины вспыхнули, она всем телом подалась к парню.
Димка мысленно заметался. Что же ему делать? Не рассказывать же этой женщине – матери Семена, в чем у него не было сомнений – про Ачаду, про их путешествие на край земли, о полете «за небо», о том, как в непонятной серости встретились они с Семеном-Ачаду снова… Как он объяснит ей о жизни сразу в нескольких местах, временах и телах, если и сам толком в этом не разобрался?.. Если бы не присутствие в нем сейчас сразу двух сознаний – Хепсу и Димки, – он бы, наверное, подумал, что все это ему только приснилось! А может, он просто сошел с ума… Ведь он слышал где-то это выражение – «раздвоение личности», и оно явно не обозначало что-то хорошее.
Женщина словно прочла Димкины мысли. Она встала со стула, прошлась по комнате взад-вперед, села на диван, сложив на коленях все еще дрожащие руки, и сказала:
– Расскажи мне все, что тебе известно. Я поверю! Пойми, мне это очень надо знать. Семен – мой единственный сын!..
Димка шумно выдохнул, затряс головой, все еще не решаясь рассказать матери солдата правду. А вдруг это всё его больные фантазии? Да если и нет, разве во все это можно поверить? Женщина обязательно сочтет его сумасшедшим или, хуже того, циничным вруном… Ведь не понять ей, не понять! – Мальчик от волнения не заметил, что последнюю фразу прошептал вслух.
– Я пойму! – вскинулась женщина. – Я все пойму! Мальчик, дорогой… Я учительницей работаю, ты не думай, я не глупая!
– Учительницей? – невольно вырвалось у Димки.
– Ну да. Ты не смотри на мою одежку, сейчас каникулы, я по-простому и одеваюсь. А так я младших детишек в школе учу.
– А как вас зовут? – вырвалось у мальчика. Наверное, подсознательно ему хотелось потянуть время.
– Ой, мы и правда не познакомились! – всплеснула руками женщина. – Людмилой Николаевной меня зовут. А тебя?
– Я – Димка.
– Димочка, дорогой, расскажи мне про Семена! – В глазах женщины заблестели слезы, и Димка не смог больше тянуть. Будь что будет!
– Хорошо, – вздохнул он. – Слушайте…

Пока Димка рассказывал – очень долго, про давно остывший чайник оба забыли, – Людмила Николаевна не произнесла ни слова. Она даже почти не шевелилась, словно боялась, что вспугнет мальчика и тот замолчит. Лишь глаза жили на ее лице собственной, отдельной жизнью: округлялись, щурились, загорались, начинали блестеть, подергивались дымкой печали…
Когда рассказ закончился и Димка устало откинулся на спинку стула, он уже знал, что Людмила Николаевна ему поверила – от первого до последнего слова. Женщина встала с дивана, подошла к парню и положила сухую теплую ладонь на его черные волосы.
– Хочешь жить со мной? – спросила она очень спокойно, словно интересовалась, не налить ли ему чаю.
Димка вспыхнул, растерянный взгляд его заметался по комнате… Мальчик вскочил и, не зная, куда деть руки, воскликнул:
– Но вы ведь меня совсем не знаете!
– Зато тебя хорошо знает Семен. Если он выбрал тебя из всех своих учеников…
– Не он выбрал, это я за ним пошел!
– Неважно, – улыбнулась Людмила Николаевна. – Ты сам-то согласен?
«Еще бы!» – чуть не закричал Димка, но, опомнившись, шумно выдохнул:
– Ага!.. Но меня ведь не отпустят из детдома… Меня вообще, наверное, в колонию для малолеток теперь отдадут…
– За что же тебя в колонию? – Женщина обняла Димку за плечи. – Ты никого не убил, ничего не украл…
– Все равно не отпустят! У нас такой директор!..
– Знаю я вашего директора, – нахмурилась Людмила Николаевна. – Негодяй еще тот! Но и на него управа найдется. И потом, я ведь учительница, не забывай. Давным-давно работаю, всех знаю, и в гороно, и везде в городе, где детскими вопросами занимаются. А надо – и в области кого надо найду. Дима, главное захотеть. Если ты согласен стать моим… сыном, то я сделаю все, чтобы ты им стал!..
– Я согласен… – прошептал Димка и опустил голову, чтобы Людмила Николаевна не увидела текущих из его глаз слез. Он плакал, но никогда после маминой смерти он еще не был таким счастливым.

Глава 39

…На Ачаду падал спиной мужчина. Беляк успел выставить руки и принять на них обмякшее тело в мешковатом сером мундире. Беловолосая голова безжизненно запрокинулась, и перед Ачаду открылась огромная рваная рана на горле бедолаги, из которой фонтаном хлестала кровь. По сути, горло мужчины отсутствовало вовсе – его словно кто-то грубо вырвал…
Впрочем, кто это сделал, тут же стало понятно. Перед Ачаду стоял, все еще держа на весу окровавленную лапу, старый знакомый Акмээгак. А вот он, похоже, не узнал своего недавнего собеседника. Да и как ему было успеть осознать, что убитый им только что маложивущий и подхвативший падающий труп невесть откуда взявшийся человек в красной кирасе – по сути, одно и то же лицо?
Отурк покачнулся, но тут же дернулся вперед, снова выставив когти, недвусмысленно нацелившись ими теперь уже в горло незнакомца.
– Одного раза хватит, Нэсэ! – крикнул Ачаду, закрывшись собственным трупом, словно щитом. Лапы отурка замерли в полете и толстыми плетьми шлепнулись вдоль тела.
– Как?! – воскликнул шестилапый убийца, узнав наконец краснопанцирного воина. Впервые за время знакомства с ним Ачаду услышал в голосе Акмээгака эмоции.
– А вот так, – недобро усмехнулся Ачаду и бережно опустил на чистое от крови место свою прежнюю оболочку. Выпрямившись, он не спеша снял с плеча лучер и направил его на отурка. – Теперь моя очередь.
– Что ж… – К отурку вернулось прежнее спокойствие. Или он просто сумел взять себя в руки. – Но что это тебе даст?
– Чувство глубокого удовлетворения! – осклабился Ачаду.
– Не понимаю, – качнулся Акмээгак. – Гораздо интересней было бы вместе подумать, что с тобой произошло.
– Я и так это знаю, – буркнул Беляк, опуская ствол лучера. Убивать отурка он, конечно же, не собирался. – Тем более, я ведь обещал тебе вернуться? Вот и вернулся. – Он снова повесил лучер за спину.
– Но мы же договорились с тобой. Ты передумал возвращаться. – Отурк закачался. Ачаду стало смешно.
– Ладно, не трясись, – сказал он и сел в черное кресло. – Не стану я тебя убивать! Пока. Давай поговорим, раз ты так этого хочешь.
– Разве ты не хочешь?
– Хватит пустой болтовни, – поморщился Беляк. – Давай по существу! Что ты об этом думаешь? – Он левой рукой ткнул себя в грудь, а правой указал на мертвое тело.
Акмээгак, казалось, задумался. Зеленоватые полушария глаз ушли глубоко внутрь скользких малиновых складок, отчего стало похоже, что отурк щурится. Затем глаза его вылезли снова и даже как будто изумленно выпятились.
– Это не ты! – шмякнул вдруг Нэсэ безгубым ртом.
– Здрасьте, – сказал Ачаду. – А кто ж тогда?
Отурк помолчал еще немного. Потом выдал:
– Часть тебя. Маленькая. Тебя больше нет в глубине. Только вот это. – Он ткнул в Беляка коротенькой средней рукой.
Ачаду вспомнил разговор с Хепсу в серой пустоте. Тогда у них тоже было измышление, что этот Ачаду – не совсем настоящий, что это лишь образ, созданный кем-то или чем-то, игрушка для заскучавших детей. А настоящий Ачаду-Семен-… кто-еще-там продолжает жить своей «обычной» жизнью «везде и всегда». В принципе ему, этому Ачаду, было как-то все равно. Он-то существовал здесь и сейчас. Поэтому и ответил отурку соответственно:
– Мне и этого хватает.
– Но ты теперь как долгоживущий. Только умрешь раньше.
– Угрожаешь? – сощурился Беляк.
– Нет. Говорю, что есть. Ты будешь жить столько, сколько жила бы твоя часть в этом теле, – он махнул ручонкой на труп, – если бы я не прекратил ее существование.
– Ладно, Нэсэ, лирика все это! – В речах Ачаду все чаще стали проскакивать словечки и выражения Семена, которым он, разумеется, тоже продолжал себя ощущать. – Ты мне так и не сказал, почему это случилось. Твое мнение какое?
– Тебя кто-то воссоздал. Частично. Не знаю кто. Не понимаю как.
– Близко к нашим измышлениям, – вздохнул солдат.
– К вашим?! Кто был с тобой? Где? Когда? Тебя не было одно мгновение! – Отурк разговорился не на шутку, похоже, снова всерьез возбудился. И, конечно же, закачался.
Ачаду размышлял недолго. А потом взял да и рассказал все отурку. О битвах на «рыжей» планете, о туманной серости, исполняющей желания, о встрече в ней с учеником и девчонкой. А закончил рассказ таким измышлением:
– Ты же сам говорил мне в прошлый раз, – он не удержался и кивнул на мертвое тело, – что в построении мира большую роль играет и время, свойства которого вообще мало известны. Чего ж тогда удивляться, что меня не было одно мгновение, а я успел увидеть так много? Но самое главное, что я понял, это вот что, миролюбивый мой друг… – последние слова Беляк произнес жестко, с откровенной неприязнью. – Я сейчас – это отсеченные куски жизней того, большого я, живущего, как ты выражаешься, везде и всегда. Я сейчас – это то, что я не смог прожить из-за тебя и таких как ты, для которых жизнь человеческая – дешевле понюшки табаку!
– Я не знаю таких понятий, – мокро шлепнул ртом отурк. – Я…
– Заткнись, – грубо оборвал его Ачаду. – Ты не знаешь многих понятий, глазастая шишка! Не знаешь, что такое добро и зло, не знаешь, что такое терять друзей, каково матери ждать и не дождаться единственного сына…
– Это все неважно, если… – попробовал снова встрять Нэсэ.
– Неважно?! – вспыхнул Беляк, и рука его невольно потянулась к лучеру. Он уловил свое неосознанное желание прикончить этого урода и вдруг отчетливо понял, что мало чем, по сути, отличается от него. Ачаду стало горько. Вся ненависть сразу пропала, оставив вместо себя гнетущую тоску. – Да, все это неважно, если даже свою собственную жизнь мы не научились ценить… Что уж говорить про чужие?.. Вот ты, – дернул он подбородком, – сам же говорил, что как отдельное существо не имеешь смысла. А ведь ты даже не пробовал им стать. Зачем, когда есть царица, которая все решает за тебя! Ты не думаешь о своих поступках, не отвечаешь за них… Очень удобно! И даже умереть для тебя – ничто. А знаешь почему? Потому что ты и не живешь!
Удивительно, но Акмээгак промолчал. Он даже не закачался. Молчал и Беляк. Наконец отурк сказал, вяло шевеля ротовой щелью, будто чавкая во сне:
– Ты смутил меня, человек. Я стал думать, что неверно представлял природу разума… Тогда я не знаю вообще ничего. Я – бесполезный. Меня и правда лучше убить. Сделай это.
– Ну, ты даешь, шишка! – замотал белой головой Ачаду. – Как-то ты быстро с ног на голову все перевернул! Хотя, тебе, с твоей… гм… головой это несложно, наверно. Только ты опять ни хрена не понял! Не хочу я никого убивать! Нельзя убивать разумных. Понял ты, нет? Каждая жизнь – пойми, каждая! – единственная, будь хоть ты тысячу раз живущий где-то там еще! Или вот как ты – во многих телах. И пусть мой общий разум или что там еще витает в серых облаках, твой – в царице, еще чей-нибудь – в курице или яйце на конце иглы, сами мы от этого менее ценными не становимся. Я – это я. Здесь и сейчас. И сейчас меня это твое «везде и всегда» не колышет! А если и есть оно, то ему, думаю, только лучше будет, если вот этот я, его неделимая частичка, жить будет по-человечески и поступать, как человек.
– Сейчас ты не частица. Единое целое.
– Тем более! – кивнул Беляк. – Вот ты молодец, за свою семью печешься, где вам поселиться думаешь. А для этого людей убиваешь. Потому что себя и царицу свою важнее и нужнее их считаешь. А они как раз наоборот думают. Вот вы и молотите друг дружку, молотите, пока кто-нибудь не размолотит другого окончательно. И что, от этого кто-то из вас станет лучше, достойнее?
– Нет, – тихо откликнулся Акмээгак.
– Тогда, по логике, получается, что и места он завоеванного не достоин.
– Да.
– И как быть? Зачем тогда эта бессмысленная война?
– Не знаю… – Отурк совсем не шевелился, напоминая сейчас облитого коричневой грязью снеговика. Беляку его даже стало жалко.
– А ведь выход-то есть. Бескровный. И средства для его достижения у вас, думаю, имеются.
А вот сейчас Нэсэ закачался. И очень сильно.
– Какой?! – почти закричал он. – Какой выход?
– А ты еще не понял? Я ведь тебе все рассказал уже. Куда умники Хепсу забросили? Что он там увидел?
– Серую пустоту… – как-то потерянно ответил Акмээгак. – И что?
– А еще планету, на которой, кстати, живут существа с таким же, как и у тебя способом мышления. Но ведь планет множество! Что, если вам попросить пустоту эту или самим найти не занятый никем мир? А может, и с «собаками» теми договорились бы, у них там места хватит. Если не стрелять в них, конечно! Я бы даже рискнул за тебя словечко замолвить. Есть там у меня знакомый Бобик один. Или Жучка…
– Но как? Как попасть в эту серую пустоту?
– Я думал, ты и впрямь разумный… А корабли у тебя на что? Они же летать могут?
– Так высоко мы не пробовали…
– Ну так попробуйте!
– Ты полетишь со мной? – в голосе отурка послышалось нечто, похожее на мольбу.
– Куда я денусь, – вздохнул Ачаду. – Тем более, мне все равно надо Хепсу искать… Кстати, – протянул он к Нэсэ руку, – отдай-ка мне дусос!

Глава 40

Ачаду вновь находился в непроницаемой черноте отуркского корабля. Но теперь ему не было страшно. Не потому даже, что он был в ней не один – где-то рядом стоял и наверняка покачивался Акмээгак, – а потому что теперь он знал конечную цель. И пусть впереди его по-прежнему ждала неизвестность, но он уже понимал, что хочет; чего ему, по большому счету, нужно. А когда видишь перед собой цель, не пугает любая сиюминутная тьма.

«Выход» в туманную серость произошел неожиданно. Сначала не стало вдруг собственного «я», не стало ничего, потом он почувствовал себя на долю мгновения всем сразу, а потом увидел возле себя болтающегося в сером ничто Нэсэ. Чешуйчато-бурый напарник испуганно зашлепал безгубым ртом:
– Я один… Я не чувствую семью!.. Я не ощущаю царицу!
– Вот и хорошо, – сказал Ачаду. – Это тебе полезно. Видишь, не умер же?
Отурк надолго замолчал, привыкая к новому состоянию. А Беляк стал думать, что предпринять дальше. По всему, следовало бы найти сначала «новостную башню» и попробовать связаться с «собаками». Вдруг они и правда согласятся приютить у себя семью отурков?
Ачаду зажмурился и представил башню – такую, какую он уже видел здесь. Хотя, слово «здесь» применительно к пустоте вряд ли подходило. Пустота – она и есть пустота. Нет в ней ничего, ни «здесь», ни «сейчас», ни «везде», ни «всегда». Впрочем, как раз «всегда» в ней наверняка присутствовало, а может и являлось главной ее составляющей.
Как бы то ни было, открыв глаза, Беляк увидел перед собой башню. Сказал отурку: «Жди меня здесь!» и запрыгал через ступеньку вверх по каменной лестнице.

Вид с площадки был тот же, что и в прошлый раз – рыжая песчаная пустыня под грязно-розовым небом, с которого нещадно палило местное солнце. Откровенно говоря, Ачаду – а скорее Семен – ему обрадовался. По солнышку он быстро успел соскучиться!
Зато пустыня оправдывала свое название – она была пуста. Семен крикнул:
– Бобик! – Подождал, но никто, разумеется, не откликнулся. – Жучка! – позвал еще, но так же безрезультатно.
Семен вспомнил вдруг, как он спрашивал у Бобика: что делать им, когда они будут готовы стать с «собаками» единым разумом. Бобик-Жучка ответил тогда примерно так: «Я. Вы. Вместе. Бобик. Жучка. Знать». То есть, он как-то чувствовал их… Или даже все они, «собаки». Может, почувствуют и сейчас?
– Да. – знакомый, без эмоций, голос возник прямо в голове Беляка. – Я. Бобик. Мы. Собаки. Здесь. Чувствовать. Ты. Слышать.
– Ага, – слегка растерявшись, почесал затылок Семен. И радостно выдохнул: – Так это же здорово! Привет, Бобик! Где ты?
– Близко. Ты. Ждать. Я. Приходить.
– Хорошо, – сказал солдат и приготовился ждать. Чтобы не было скучно, он хотел «сделать» веточку пальчиков, но это ему почему-то не удалось. Вероятно, подумал Семен, потому что он находился сейчас как бы уже и не в пустоте. Да почему «как бы»? Ведь это же планета «собак», а не какая-то туманная серость! Только интересно, если спуститься сейчас по лестнице, где окажешься? В прошлый раз он спустился в серую пустоту, но поднимался с «рыжей» планеты. Сейчас поднимался из серости, значит… опустится в оранжевую пустыню? Или башня действовала по иной логике? Впрочем, какая логика может быть у башни? Тем более – она всего лишь продукт его мозговой деятельности. Или не только? Кто вообще может все это понять? Ачаду вспомнил, как Нэсэ, объясняя ему устройство мироздания, говорил, что для понимания истинного положения вещей человеческого (и подобного ему) разума не хватает, тут нужны совсем иные категории, нам, живущим в этом мире, недоступные.
«Ну и хрен с ним!» – подумал вдруг Семен и плюнул с башни. Как раз в этот момент в голове раздалось:
– Я. Видеть. Ты. Ждать. Мало.
Ачаду посмотрел вдаль. Темная точка и впрямь двигалась по пустыне. Прямо к башне.
«Хорошо, что он один», – почему-то подумалось Семену, хотя он понимал, что один будет Бобик или нет – разницы никакой. То, что видит и слышит одна «собака», видят и слышат все остальные; если говорит одна – значит, так думают все. И все-таки… С Бобиком наедине было бы как-то уютней. Особенно учитывая внешний вид «собак». Впрочем, бежит ли к нему именно тот самый Бобик, разобрать Семен все равно не смог бы, хотя «собака» и была уже совсем близко. Но для себя он все-таки решил звать ее Бобиком. Так ему было удобней.
Между тем Бобик-Жучка остановился у подножия башни и задрал крокодилью голову, блеснув янтарными глазками.
– Привет! – крикнул Семен и помахал рукой. – Давай сюда!
Бобик не стал спорить и вскоре сидел уже на четырех задних лапах возле солдата. Он даже не запыхался, хоть пробежался по жаркой пустыне и взобрался по не такой уж маленькой лестнице.
– Привет, – еще раз сказал Семен. – Ну, как вы тут?
– Хорошо. – Бобик чуть качнул головой. – Ты. Спасти. Нас. Чужие. Уйти. Все.
– А наши? – Семен знал, каким будет ответ, но вопрос сам слетел с языка.
– Уйти. Все. Тоже.
– Понятно, – вздохнул солдат. – А я ведь не просто навестить вас пришел. Дело у меня к тебе есть. – «Собака» молча смотрела в глаза Семена, ожидая продолжения, и ему ничего не оставалось делать, как начать сразу с главного: – Как ты смотришь на то, чтобы у вас на планете поселилась еще одна разумная раса? Хватит у вас места?
– Смотреть. Плохо. Чужие. Плохо. Война. Плохо. – Бобик занервничал, даже встал на все свои восемь лап.
– Да почему сразу война-то? – Семен рубанул по воздуху рукой. – Чуть что – сразу война, война! А если по-мирному? Если места хватает, зачем воевать? Они ведь вас выгонять не собираются! Дайте им те земли, где никто не живет.
– Сейчас. Дать. Часть. Потом. Чужие. Захотеть. Всё. Война. Плохо.
– А! – раздраженно отмахнулся Семен. – С тобой говорить!.. Ты как все: не дам, мое! Даже если себе и не нужно. Не съем, так понадкусываю… Собаки на сене!.. – Он еще раз махнул рукой и направился к лестнице.
– Зачем. Так. Говорить, – послышалось в голове. – Мы. Не знать. Чужие. Мы. Надо. Смотреть. Мы. Чужие. Говорить. Мы. Думать.
– Вот это другой разговор! – притормозил солдат. – Тогда пошли!
Бобик даже не спросил – куда, просто засеменил коротенькими ножками следом за Семеном.

Оказавшись в серой пустоте, «собака» явно растерялась, хоть и старалась не подавать вида. Но вскоре в мозгу Ачаду все же зазвучал ее «голос»:
– Я. Не знать. Где. Я. Потерять. Мы. Ты. Объяснять.
– Ага, – сказал Беляк. – Ты тоже, как он, – кивнул он на висевшего вдалеке отурка, – своих потерял?
– Я. Потерять. Мы, – подтвердил Бобик. – Не слышать. Не чувствовать. Кто. Он. – «Собака» замерла вдруг на несколько долгих мгновений и неожиданно «сказала»: – Я. Чувствовать. Он. Я. Слышать. Он. Я. Он. Один.
– Ух ты! – ахнул Семен и почесал затылок. – Круто! Общий язык нашли, что ли?
К ним, нелепо подгребая всеми шестью лапами, приближался Акмээгак. Подлетев к Семену, он заговорил. Да как! Таким возбужденным солдат его еще ни разу не видел, даже когда появился перед ним из «небытия».
– Ачаду! Невероятно! Мы одинаково мыслим! Мы словно из одной семьи!
– Я рад за вас, – сказал Семен, потому что говорить было что-то надо, а все слова из головы вылетели. Хорошо, что еще не ляпнул: «Совет вам да любовь!»
– Я. Рад. Тоже. Я. Надо. Искать. Мы. Я. Надо. Говорить. Мы. Он. Чужой. Нет.
– Да-да, Беляк! – подхватил Нэсэ. – Мы вовсе с ним не чужие! Странно, очень странно… Но как хорошо! Он сказал, что ему надо переговорить с остальными, потому что сейчас он тоже, как и я со своими, потерял связь. Но он говорит, что не видит препятствий, чтобы решить вопрос нашего переселения к ним положительно.
– Ну вот, видишь, как хорошо? – улыбнулся Ачаду. – Стоило поговорить по-человечески, все и решилось мирно, а то вам всем лишь бы повоевать!..
– Зачем ты так? – обиделся Акмээгак. – Никто ведь никого не убил…
– Да?! – вспыхнул Беляк. – А моих земляков ты уже забыл? И маложивущих, и долгоживущих?..
– Я имел в виду здесь… – Нэсэ, начав волноваться, по привычке качнулся, отчего стал поворачиваться кверху ногами. Ачаду остановил его и вернул в прежнее положение.
– Вот-вот! Вы все и всегда что-то имеете в виду. У вас всегда есть какое-то оправдание! Эти верят не в таких как надо богов, у тех – кожа не того цвета, а тот мужик – почему без шляпы?! И в рыло ему, в рыло!..
– Не понимаю тебя, – сказал отурк, а в голове у Семена одновременно, словно синхронный перевод, булькнуло:
– Я. Не понимать. Ты.
– А и не надо, – хотел махнуть рукой солдат, но не стал, чтобы не начать крутиться. – Ну вас к лешему! Вы договорились?
– Да, – ответили оба, снова синхронно. Видать, и впрямь стали едины разумом.
– Тогда давайте так: пусть Бобик к своим сходит и все им расскажет. Потом он вернется, сообщит нам, что они решат, и мы подумаем, что делать дальше. Потому что если с вами все более-менее уже понятно, то у меня еще нерешенные вопросы остались.
– Как я вернусь? – спросил вдруг отурк.
– Да погоди, с тобой тоже решим, – поморщился Ачаду. – Пусть он сначала!..
– Я и спрашиваю… – начал Акмээгак, но замолк вдруг, а потом снова зашлепал безгубым ртом: – Извини, я забыл!.. Я и он были единым целым, поэтому я так и спросил, от его имени. Сейчас я снова говорю только от себя. Он хочет спросить у тебя: как ему вернуться?
– Да пусть просто поднимется на площадку вверху башни. Оттуда его свои услышат… – начал Семен, почти не удивившись столь быстрому симбиозу отурка и «собаки», но замолчал, увидев, что башни нет. – Сейчас… Минуточку терпения… – Он закрыл глаза, представил башню, а когда поднял веки, она снова красовалась перед ними.
«Собака», смешно подергивая коротенькими ножками, подплыла к башне и быстро затрусила вверх по ступенькам.
Прошло совсем немного времени, когда она снова показалась внизу.
– Там. Никто. Нет. Там. Здесь. Одинаково.

Глава 41

Такого поворота событий Ачаду не ожидал. Но сначала он решил убедиться сам. Бросив многолапым друзьям: «Ждите!», он побежал по башенной лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Выскочив на верхнюю площадку, он понял, что «собака» оказалась права: сверху был виден один лишь прозрачно-серый туман. Беляк был готов к этому и все-таки растерялся. Что теперь делать, он не знал. Для чего-то снял с плеча лучер, повертел его в руках. Зачем нужна теперь эта железяка? Она была верным, а порой и единственным решением во многих сложных ситуациях, но сейчас толку с нее было ноль. Только лишняя тяжесть! Ачаду поморщился и швырнул лучер в серую пустоту. Туда ему и дорога!
Сейчас нужно было совсем другое оружие. Но какое? Стоп! Как они вышли из туманной серости в прошлый раз? Заиграл на дусосе Хепсу. Вот именно, на дусосе! Ачаду хлопнул по лбу и полез под кирасу, куда засунул отнятый у Нэсэ инструмент. Он поднес уже было трубочки к губам, но вовремя остановился. Ведь внизу его ждали Бобик и Нэсэ! Заиграй он сейчас, неизвестно, что с ними будет! А с ним самим? Ведь ему надо не просто вернуться – ему надо разыскать Хепсу! А как это сделать даже с помощью дусоса, непонятно.
«Да уж, – подумал Учитель-солдат, – что-то эти фокусы серой пустоты совсем выбили меня из колеи! Сейчас бы наломал дров…»
Ачаду начал спускаться по лестнице и только теперь до него дошла еще одна странность: сейчас новостную башню окружала только серая пустота, в которой не было ничего, кроме серого цвета, – даже силы тяжести. Но ведь он-то сейчас шел – именно шел, а не летел. Значит ли это, что башня все-таки реально стоит в каком-то из материальных миров? Если да, то почему в этот мир нет больше выхода? Впрочем, вопрос этот не казался Семену таким уж важным сейчас – куда важнее было определиться с дальнейшими действиями. А точнее – надо было эти действия каким-то образом осуществить. Он шагнул с последней ступеньки в туманную серость и, даже не оборачиваясь, понял, что башня снова исчезла.
Бобик и Нэсэ смотрели на Ачаду выжидающе.
– Нет там ничего… – буркнул он в ответ на немой вопрос.
– Что будем делать? – спросил Акмээгак.
– Вы сейчас снова вместе?
– Да.
– Это хорошо… – Ачаду поскреб в затылке, достал дусос и сказал: – У меня идея пока одна. Когда мы с Хепсу и Кызей сумели выбраться из пустоты… Надеюсь, что ребята тоже выбрались… Так вот, тогда Хепсу играл на дусосе. Думаю, что ты, Нэсэ, был прав: его звуки каким-то образом расширяют сознание, погружают его, как ты говорил, в глубину.
– И ты хочешь попробовать?..
– Да, я хочу сыграть на дусосе. Будет здорово, если вы оба и одновременно свяжетесь при этом со своими сородичами… Тогда переговорить о переселении сможете вообще без посредников.
– А ты?
– Ну, мне-то связываться вроде бы не с кем. Я ведь, так сказать, отрезанный ломоть…
– Как бы ты вообще не исчез. Вдруг ты растворишься в пустоте, которая тебя и создала?
– Что ж!.. Решайте тогда свои проблемы сами. Главное-то уже сделано. Плохо, что тогда я не смогу помочь Хепсу.
– Может, ему и не надо помогать? Ты ведь не знаешь, где он и что с ним.
– Не знаю… – свел черные брови Ачаду. – Впрочем, зачем гадать? Надо пробовать!.. Или у вас есть другие предложения?
– Нет. Надо попробовать сделать так, как ты сказал. Но разве ты умеешь играть на дусосе? Я помню, у тебя это получалось плохо.
– Играть я, конечно, не умею… Но в тот раз я вообще не знал, что такое музыка, а сейчас знаю.
– А что такое музыка?
– Так называют глубинные звуки на Земле… в том мире, где я жил… где жила часть меня.
– Наверное, там живут очень счастливые существа, раз они знают, что это такое…
– Я бы не сказал, что они сильно счастливы, – пожал плечами Семен. – Живут… Обычно живут. Смеются и плачут, любят и ненавидят, радуются и грустят… Музыка помогает, наверное, делать жизнь более насыщенной, но счастливей – вряд ли. Ладно, это сейчас к делу не относится. Давайте пробовать! Думаю, будет лучше, если вы сейчас попробуете настроиться на волну своих сородичей… Или как там у вас делается?
Солдат поднес к губам дусос и дунул по очереди в каждую трубочку, чтобы примерно понять, какой звук издает каждая. Музыкального образования у него не было, но, как и любой, наверное, человек на Земле, музыку он слышал, многие мелодии были на слуху, да и медведь на ухо вроде бы не наступал… Семен стал вспоминать любимые мелодии. Первой пришла в голову «Soldier of fortune» группы «Deep Purple». Он уже вспоминал ее недавно, на «рыжей» планете… Да и сейчас он по-прежнему оставался солдатом. Солдатом удачи. Но все же ему почему-то не хотелось подбирать эту мелодию. Да и вряд ли смог бы подобрать… И Семен заиграл незатейливое «Во саду ли, в огороде», безбожно фальшивя и сбиваясь.

Ничего не менялось. Нэсэ и Бобик по-прежнему висели рядом в прозрачно-туманной серости. По выражению их специфических «лиц» понять что-нибудь было невозможно. И вдруг… отурк закачался. То есть, он мотнулся в одну сторону и тут же стал поворачиваться. «Собака» же не отреагировала на это никак; непонятно было, видела ли она что-либо вообще, потому что ее янтарные глаза казались сейчас потухшими, словно по шарикам янтаря прошлись мелкой наждачкой.
Акмээгак, все еще продолжая медленное вращение, неожиданно заговорил. Он бросал отрывистые слова, не всегда заканчивая фразы, будто стал мыслить в несколько раз быстрее обычного, и теперь его речь за мыслью не поспевала.
– Не знаю, что… Знаю!.. Всё, всех. Не пустота. Единый разум!.. Я – часть… Трудно вместить…
Ачаду напрягся. Если он правильно понял отурка… Нет, это невероятно! Но если… Такие возможности!.. Он тоже стал мыслить почти как Нэсэ – отрывками.
– Вы сейчас вместе? Договорились о вашей проблеме?
– Вместе со всеми… в мире!.. Разум один!.. Моя проблема – малая часть… Решено… Вижу всех!.. Знаю всё!..
Ачаду шумно сглотнул.
– Ты видишь Хепсу?! – закричал он, словно Акмээгак находился где-то очень далеко.
– Да, вижу… – глухо отозвался Нэсэ. – Комната, женщина, твой портрет на стене…
– Постой, ты же не знаешь Хепсу, – вспомнил Ачаду.
– Знаю. Всех… Хепсу, Дима…
– Какой еще Дима?
– Там он – Дима. И Хепсу тоже…
– А откуда там мой портрет?
– Дом – твой. Твоя мать говорит… Диме… Хепсу…
– Моя мать?! Мой дом?.. – Ачаду задохнулся, словно вместо воздуха и впрямь глотнул пустоту.
– Есть возможность… Тебе быть там, Хепсу – здесь!.. Только сознания… Тела останутся…
– Обмен разумов?! – ахнул Семен. – Я правильно понял?
– Да. Решай быстро!.. Мне трудно… Скоро выйду…
– Подожди! – закричал Ачаду. – Ты сказал – тела останутся. Но мое тело, возможно, химера! Что если Хепсу переберется в него, а оно вскоре исчезнет?
– Нет… Обычное тело… Как у человека Земли… Как у Димки…
– Но мне надо хотя бы поговорить с Хепсу!..
– Говори… Быстрей!.. – почти простонал отурк, и тут же тон его голоса резко сменился: – Ачаду! Это я, Хепсу! Я все знаю… Я согласен!
– Мальчик мой! Там тебе будет лучше! Моя мама… Она хорошая, добрая!.. Здесь тебя ждет неизвестно что!
– Твоя мама хорошая, но она ждет тебя! Все равно ждет, хоть и знает, что… А мне надо туда!.. Там Кызя! И надо же вернуть тебе доброе имя там, в нашем селении!.. А еще – мой отец… Мне надо разыскать его!
– Но ты знаешь, что нам придется поменяться телами?
– Да, знаю… Это не страшно. Только тебе…
– Придется снова побыть мальчиком? – улыбнулся Ачаду. – Ничего. Это тоже не страшно. Тем более рядом с мамой…
– Всё… – захрипел отурк. – Не могу…
– Подожди! – взмолился Ачаду. – Последний вопрос! Где отец Хепсу?..
– Умники зна… – начал Акмээгак и вдруг пропал. Исчезла и бесконечная серость вокруг.
Семен сидел в знакомой до последнего цветочка на обоях комнате напротив… своей мамы.

Людмила Николаевна ничего не смогла бы заметить глазами: перед ней, как и мгновение назад сидел тот же Димка – черноволосый, растрепанный, в клетчатой, полинявшей черно-зеленой рубахе. Но материнское сердце екнуло, дало сбой и забилось вдруг часто-часто.
– Сема… – шепнула она побелевшими губами. – Сыночек!
– Мама! – кинулся к женщине бывший солдат.

Глава 42

Хепсу был готов к изменениям, но когда очутился в абсолютной темноте, испугался. Мелькнула даже шальная мысль, что ничего с «обменом разумами» не вышло, и его сознание, покинув тело, так и осталось «болтаться» где-то, не имея материальной основы. Эта мысль напугала его еще больше, и Хепсу невольно всхлипнул. Вырвавшийся звук его немного успокоил: ведь чем-то он его издал, значит, тело есть! Мальчик поднес невидимые руки к лицу. Лоб, нос, щеки… Что это? Кожа не щеках не гладкая, а словно колючая… Хепсу опустил руки и случайно коснулся груди. Все сразу встало на свои места. На нем надета металлическая кираса. А щеки колючие, потому что на них щетина. Значит, обмен состоялся!.. Хепсу стало не по себе. «И почему здесь такая непроглядная тьма? – содрогнулся он. – Может, у меня что-то с глазами? Ачаду вроде бы на зрение не жаловался…»
– Эй!.. – тихонько позвал он. – Здесь кто-нибудь есть?
– Да, – послышался в ответ низкий голос без эмоций. – Здесь я.
– Кто «ты»?
– Акмээгак. Или Нэсэ. Ты уже Дима?
– И Дима тоже, – немного подумав, сказал Хепсу.
– А еще? Хепсу? Ачаду и Семена нет?
– Только Димка и Хепсу.
– Значит, все получилось.
– Я не очень понял: как? Как все это вышло? Что ты говорил про общий разум?
– Тебе не понять.
– Ой-ой-ой! – почти по-Кызиному фыркнул Хепсу. – Один ты умный! Ачаду мне все рассказал о вашей первой встрече, а в этой дурацкой серой пустоте я и сам бывал.
– Она не дурацкая. И вовсе не пустота. Она – это мы. Все мы.
– Вот это ты мне, пожалуйста, объясни!.. Нет… Сначала скажи: где мы сейчас? Почему здесь так темно?
– Мы в корабле. Моём. Мне свет не нужен. Я вижу в другом диапазоне.
– И куда мы летим?
– Ко мне на родину.
– Нэсэ! – начал сердиться Хепсу. – Почему мне из тебя все клещами вытягивать приходится? Расскажи сразу по-нормальному: куда? что? зачем? Ладно, куда – я понял. Мне Учитель рассказывал, где ты живешь. А остальное?
– Мне надо перевезти семью в другой мир. Сейчас прилетим, и я этим займусь.
– Понятно. – Вообще-то понятно было Хепсу не все, но судьба отурков, если честно, его заботила мало. – А теперь расскажи мне, что ты узнал о пустоте.
– Это не пустота. Это наш разум. Общий. Всех, кто живет в мирах, ограниченных основой.
– То есть мы все – братья по разуму?
– Мы – не братья. Мы – это одно… Одно целое, состоящее из множества отдельных частиц. Зачатки разума есть у каждой отдельной части или как у меня – общее сознание сразу у нескольких, но общий разум у нас один. Это и есть то, что вы… что мы называли серой пустотой.
– Но почему я его не ощущаю, этого общего разума?!
– Ощущаешь. Только не понимаешь. Я тоже не понимал. Пока не слился с ним при помощи музыки.
– Слился? Выходит, ты теперь знаешь все про всех? Одновременно?
– Сейчас – нет. Для этого надо быть там, в пустоте. Которая не пустота. Теперь я снова стал таким, как был прежде. И тогда не знал все и про всех. Я одновременно мыслил, но не вычленял мысли каждого. Сосредоточился сначала на своей проблеме. Потом стал тобой… Вычленил твои мысли. Потом связал тебя и Ачаду.
– Он спросил тебя о моем отце, – прошептал Хепсу. – Ты не успел ответить…
– Я не успел вычленить его сознание как следует. Но в его мыслях были так называемые умники. Орбод и Андихе.
– Я их знаю!
– Значит, тебе надо к ним. Если хочешь узнать об отце.
– Да, хочу. И мне по-любому надо к умникам. Ты отвезешь меня к ним?
– Как? Идет война…
– Какая война? Вы разве не переселяетесь? К чему теперь воевать? И вообще… Ты сам только что говорил, что все мы – это одно целое. Выходит, ты собираешься воевать сам с собой? Глупо.
– Да, глупо. Неразумно. Возможно, наш общий разум еще очень молод. Может, он всего лишь младенец. И не ведает, что творит.
– Красиво сказал!.. – снова фыркнул Хепсу.
– Я услышал это в сознании Семена. Правда, красиво. Но для всех нас – не очень хорошо.
– Любой младенец когда-нибудь вырастает. Если ему не помешают. Да! А этот наш общий разум – один? Есть еще подобные где-нибудь?
– Не знаю… Не успел понять. Если он – младенец, то и сам может этого не понимать.
Хепсу усмехнулся и продекламировал:

– Разум плачет в колыбели.
Хочет кушать? Хочет пить?
Разум просто не успели
К этой жизни приучить.

Он, дитя, еще не знает
(Он во всем покуда ноль),
Что не только ожидает
Его радость, но и боль.

– Хорошо. Твоя способность меня восхищает.
– По твоему голосу этого не заметно.
– Я редко общаюсь с кем-то, кроме себя… А с членами семьи мне не нужно говорить.
– Да ладно, это я так, – улыбнулся Хепсу темноте.
– Не могу понять, откуда в тебе эти способности? Эта – играть словами, и другая, самая главная, – извлекать глубинные звуки…
– Если верить тебе, мы все это умеем. Только не знаем об этом.
– Да, это так. Но ты – знаешь. Почему?
Хепсу пожал плечами, хоть в темноте этого не было видно. Впрочем, отурк говорил, что ему не нужен свет, чтобы видеть.
– Я думаю, – продолжил Акмээгак, – что глубинные звуки – это нечто большее, чем просто игра. Но это и так уже понятно. Я полагаю, что эти звуки – сама основа разума…
– Да ну! – не выдержал Хепсу. – Разве бывает такая основа?
– Почему нет? Глубинные звуки, или музыка, как называл их Ачаду, это та ткань, в которую вплетено сознание. Поэтому, когда мы ее слушаем… нет, когда мы ее слышим, мы обретаем связь с общим разумом. По крайней мере, некоторые из нас. Ведь слушать и слышать – это разные понятия. Суметь услышать – вот что главное! И тот, кто способен на это, – поистине всесилен и вечен. Только тот живет везде и всегда.
– Ладно, Нэсэ, это все, конечно, очень интересно. Но давай решать, как отвезти меня к умникам!
– Я могу дать тебе корабль. Могу управлять им издалека. Но война…
– Опять ты про свою войну! – топнул Хепсу и сжал кулаки.
– Дослушай! Война – глупое, бесполезное, ужасное занятие. С этим я согласен. И многое понял теперь. Но умники, да и остальные люди, – они-то не знают, что я больше не хочу воевать! Они увидят мой корабль и начнут по нему стрелять. Я знаю, что умники придумали много хитростей для уничтожения моей техники. Взять те же ракеты… Они подобьют тебя, взорвут, уничтожат!
Хепсу задумался. Отурк был прав. Но выход должен существовать! Его непременно нужно найти!

Корабль тряхнуло. Не сильно, но вполне ощутимо. Хепсу ойкнул, потеряв равновесие, но быстро переступил и удержался на ногах. Он понял, что произошло, но Акмээгак подумал, что человек испугался.
– Мы коснулись основы, – сказал он. – Скоро прибудем.
– К тебе?
– Да, ко мне. К умникам я с тобой не поеду… Да и тебе пока не советую. Оставайся на моей земле. Тебе хватит здесь места и пищи на несколько долгих жизней!
– Но у меня она всего одна, и короткая! – возразил Хепсу. – А успеть надо очень много.
– У тебя мало шансов уцелеть, если отправишься к умникам на моем корабле.
– А у тебя что, есть другие?
– Нет.
– Тогда о чем говорить? Поеду на твоем.
– Мне будет жаль, если ты умрешь.
– Мне тоже.
– Может, попробовать с помощью музыки… – начал было отурк, но сразу замолчал, поняв всю бесполезность сказанного. А вот Хепсу вдруг ухватился за эту идею.
– Нэсэ, ты можешь сделать так, чтобы, когда я играл внутри корабля, музыка была бы слышна снаружи? И очень громко.
– Могу, – недолго подумав, сказал Акмээгак. – Это можно будет сделать легко и быстро. Когда приедем. А зачем?
– Мы уже, кстати, приехали, – вместо ответа заметил Хепсу, почувствовав, что корабль больше не движется.
Носовые створки стали расходиться. В расширяющийся проем ударил свет. Чешуйчатый шестилапый увалень и молодой беловолосый мужчина шагнули к нему одновременно, будто свет этот нес в себе нечто большее, чем поток фотонов, словно он излучал еще и надежду.

Глава 43

Хепсу поразила неприятная пустота берега, к которому причалил корабль. Даже не пустота – все же раскинувшееся перед ними темно-серое, явно рукотворное, гладкое поле «украшали» многочисленные сооружения в виде геометрических фигур, – а, скорее, «оголенность» пространства. Здесь не было деревьев (отсутствовала растительность вообще), не ходили люди (или те же отурки). Как говорится, жизнью тут и не пахло.
И даже привычный, по определению, к родному пейзажу Акмээгак начал вдруг поворачиваться налево-направо, обозревая выпученными зеленоватыми полушариями берег, словно видел его впервые.
– Странно… – сказал он. Обычно безэмоциональный голос его дрогнул. – Я снова один. Не чувствую семьи…
– Да? – Хепсу почесал белый затылок. Хотел сказать что-нибудь еще, да не знал что. От него тут все равно толку было мало. Отурк и сам разберется, что к чему. Но тот, похоже, растерялся.
– Неужели люди победили… – произнес очень тихо, но тут же возразил себе: – Нет! Не может быть. Здесь нет следов боя…
– Ты хочешь сказать, что здесь никого нет? Может, они уже переселились?
– Так быстро? Не думаю… Только если угрожала опасность… Но какая? – Нэсэ после этих слов надолго замолчал, превратившись в нелепую статую. Даже не качался, хотя наверняка был чрезвычайно взволнован.
– Мы что, так и будем стоять здесь? – не выдержал наконец Хепсу. – Может, поищем твоих собратьев там? – Он махнул рукой в сторону диковинных зданий.
– Нет, – очнулся Акмээгак. – Там их нет. Их нигде нет. Я бы чувствовал.
– Так уж и нигде! Ведь ты не чувствовал их, будучи в пустоте!
– Сейчас мы не в пустоте.
– Зато они могут быть там. Или за пустотой. На «рыжей» планете.
– Этого не проверить… – совсем по-человечески вздохнул отурк. – И это невероятно.
– После всего, что с нами было, ты еще говоришь о невероятном? – поднял черные брови Хепсу. – И почему бы не проверить? Лети снова в пустоту! Вот он, корабль. Только меня отправь сперва к умникам. Есть тут еще корабли?
– Есть… – сказал Нэсэ и начал вдруг снова крутиться, вытаращив глаза, а потом все-таки закачался. – О-о! Осталось три корабля! Где остальные?!
А Хепсу неожиданно обрадовался и воскликнул:
– Вот видишь! Нет кораблей! Значит, твоя семья и впрямь уже переселилась. Вот только с тобой они некрасиво поступили. Бросили…
– Они – это и есть я. Я – это и есть они! Нельзя бросить самого себя. Эта оболочка, – он похлопал по чешуе коротенькими средними ручками, – ничего не значит!
– Ну да! – криво ухмыльнулся Хепсу. – Ты ведь и без них сейчас живешь. И мыслишь самостоятельно. Чего же так себя принижать?
– Да… Ачаду говорил похоже. Но я не могу привыкнуть… Так плохо быть одному… Послушай! – Выпученные полушария глаз отурка вспыхнули вдруг изумрудами. – Убей меня!
– Ты что?! – отпрянул Хепсу. – Зачем это?
– Ну, я должен быть с семьей. Без нее не могу, не хочу… Погибнет лишь это тело, а я все равно буду жив, в семье… Убей, прошу!
– Даже не думай об этом! Говоришь ерунду какую-то!.. По-моему, мы уже решили с тобой, что убивать кого бы то ни было – это самая большая глупость! Вспомни, что ты говорил про общий разум? Убивая тебя, я убью часть себя! А я этого не хочу. И потом… Ты мне совсем запудрил мозги! По-моему мы с тобой от всех этих приключений малость того! – Он покрутил у виска пальцем. – Я ведь тебе только что говорил, а ты меня не слушаешь, похоже… Зачем тебе умирать, если проще и полезней для здоровья с семьей воссоединиться!
– Да, да, да! – закачался отурк. – Я и вправду перестал нормально мыслить. Надо лететь! – И Нэсэ повернулся к кораблю с очевидным намерением забраться в него и отчалить.
– С тобой все в порядке?! – сердито крикнул в бурую чешуйчатую спину Хепсу. – А про меня ты забыл?
– Летим со мной! – махнул когтистой лапой отурк. – Мне будут нужны глубинные звуки!
– Вот уж дудки! – вырвалось у Хепсу земное выражение, прозвучавшее в данной ситуации каламбуром. – По-моему, мы договаривались, что ты отправишь меня к умникам!
– Но как я найду в пустоте семью без музыки? – развернулся Акмээгак.
– Да что ей делать в пустоте, твоей семье?! – рассердился Хепсу. – Они у «собак» уже в гостях! То есть, не в гостях даже, а дома теперь уж. Представишь в серости башню – ты ж ее видел! – поднимешься, спустишься, и все дела!
– В последний раз башня не сработала…
– Ну, я не знаю, Нэсэ! Придумаешь что-нибудь. Только мне тоже надо домой.
– Не бросай меня! – неожиданно взмолился отурк. – Я… боюсь. – Полушария его глаз скрылись вдруг в малиновых складках глазниц. – Если я останусь один в пустоте… Я даже не смогу убить себя…
Хепсу стало жаль это нескладное одинокое существо.
– Я бы отдал тебе дусос, – сказал он, – но ты ведь не умеешь на нем играть.
– Не умею…
– Да и не сможешь, с таким-то ртом.
– Не смогу…
– Постой!.. – Хепсу, сказав про рот, почувствовал, как в голове промелькнула какая-то ассоциация. Неуловимая мысль, подсказка. Музыка, рот… Ртом дуют в дусос. Нет, не то… Что еще связано со ртом? Им мы едим, пьем, дышим, говорим… Стоп! Говорим… Музыка, или звуди, – это игра звуками, а игра словами – краслы, то есть стихи! Вот она, связь! Не одной ли они природы – стихи и музыка?
И тут Хепсу, который был и Димкой тоже, понял, что сморозил мысленную глупость! Ну, конечно же, как он мог забыть? А песни?! Ведь это и стихи, и музыка!
– Придумал! – радостно закричал он и от избытка чувств хлопнул отурка по шершавому боку. Тот от неожиданности закачался. – Будешь учиться петь!
– Зачем? Как? Что это? – Зеленые полушария снова вылезли из малиновых складок.
– А вот то! – широко улыбнулся Хепсу. – Это тоже музыка. Только с озвученным смыслом.
– Более глубокая, чем глубинные звуки?!
– По-разному бывает, – честно признался Хепсу. – Но тебя это не должно волновать. Мы подстрахуемся и слова напишем сами, подходящие к нашему случаю. А музыку… Возьмем, например… а вот хоть эту! Торжественно и строго. – И Хепсу запел на мотив «Я люблю тебя, жизнь», подражая интонациям Кобзона:

– Я хочу быть с семьей,
Я хочу ею быть и остаться!
И прошу: надо мной
Перестань, пустота, измываться!

Пусть ты серая вся,
Но я верю: совсем не пустая.
Нам одним быть нельзя,
Только вместе мы – сила, я знаю!

Ты – наш разум большой,
Ты единственный, лучший на свете,
Мы хотим быть с тобой —
Все твои неразумные дети!

Только больше себя
Не хотим называть пустотою.
Жизнь дана нам не зря,
И мы знаем, что это такое!

Акмээгак закачался так, что непременно должен был упасть, но вместо этого он бросился к Хепсу, и тот в ужасе зажмурился, не понимая, отчего разъярился отурк и приготовившись к неминуемой гибели от когтистых мощных лап.
Но вместо удара он почувствовал, как четыре лапы – две большие и пара маленьких сомкнулись на его спине и прижали тело к жесткой чешуе.
– Это… это… – зашлепал снизу мокрый рот, – это великолепно! Это сработает! Я спасен!
Только теперь Хепсу понял, что перепутал чувства отурка. То была не ярость, а восторг. Крайнее его проявление!
– Учи! Учи меня скорей! – закричал Нэсэ, выпустив наконец человека из объятий.

Отурк научился петь на удивление быстро. Ну, не то чтобы совсем петь… Скорее – выть. Зато душевно и громко. А слова выучил сразу. Они так запали ему в сердце (или что там у него было вместо него), что он то и дело повторял, то громко, то почти шепотом: «Я хочу быть с семьей, я хочу ею быть и остаться!»
В конце концов Хепсу пришлось прервать чешуйчатого певца:
– Нэсэ, давай теперь все же подумаем обо мне!
– Давай, давай! Конечно, давай! – радостно отозвался Акмээгак. – Выбирай любой корабль! Хоть этот бери! – Он махнул лапой в сторону черного аппарата, на котором они только что прилетели.
– Бери!.. – хмыкнул Хепсу. – А про возможное нападение забыл? Помнишь, я спрашивал тебя, можешь ли ты сделать так, чтобы музыка, звучащая внутри, была слышна снаружи корабля? Ты вроде бы сказал, что можешь…
– Да! Могу! – воскликнул Нэсэ. Из-за непривычной эмоциональности он стал просто неузнаваем. Хепсу не мог сдержать улыбки. Отурк же бросился в сторону геометрических сооружений со словами: – Жди меня здесь, я скоро!
Хепсу увидел, как Акмээгак подбежал к едва различимому – серому на сером – диску, встал на него, и диск оторвался вдруг от земли и быстро полетел к белому, в виде пирамиды, зданию.
Оставшись в одиночестве, Хепсу почувствовал себя неуютно. Чтобы отвлечься от тревожных мыслей, он решил заняться своим внешним видом. В самом деле, что это такое? Дурацкая кираса, «юбка» из полос металла, щитки на бедрах и голенях, наколенники… И все это красное, как шкура вареного рака! Хепсу, с трудом разобравшись в ремнях и креплениях, по частям сбросил с себя «латы». Теперь он стал похож на воздушного десантника – не до конца, впрочем, экипированного. На груди, разумеется, майка-тельняшка. Брюки – камуфляжная хэбэшка. Обувка осталась прежней – армейские тяжелые ботинки. Что ж, в таком виде можно показаться перед кем угодно – не стыдно будет!
Вернулся Акмээгак и правда скоро. За диском с отурком летели еще четыре подобных «блина», нагруженные блестящими и матовыми ящиками, коробками и прочей разнообразной тарой. Большую часть Нэсэ сразу перетащил внутрь корабля и надолго скрылся в нем. Затем шустро выскочил и принялся прилаживать оставшееся снаружи.
Будучи музыкантом, Димка имел представление об электронной усилительной аппаратуре, хоть и не разбирался в электронике. Но то, что выходило из-под лап отурка, не походило на что-то виденное ранее.
– Это что? – спросил Хепсу. – Динамики? А внутри – микрофон с усилителем?
– Не знаю этих понятий, – весело отозвался Акмээгак. – Но слышно будет хорошо, обещаю. Только не играй слишком близко от людей – они могут навсегда лишиться слуха.
– Посмотрим… – недоверчиво буркнул парень.

– Мне жаль с тобой расставаться, – сказал отурк, подходя к белоголовому человеку в тельняшке. – Но нам пора. Тебе – домой, мне – на новую родину.
– Мне не сразу домой, – напомнил Хепсу. – Сначала к умникам.
– А может быть – сразу? Было бы лучше. Безопасней.
– Да ты что?! Я должен найти отца! Если бы ты узнал тогда побольше!..
– Извини. – Акмээгак наполовину втянул глаза в складки.
– Перестань! Ты же не виноват… Да и нет ведь никакой опасности – я буду играть, и умники поймут, что это не нападение… Ох! Вот бы что еще!.. – Хепсу хлопнул по лбу.
– Что? – подался Нэсэ.
– Перекрасить бы твой корабль! Так сразу ясно, что он военный – черный, под основу замаскированный. А вот если бы он был, скажем, желтый…
– Тогда он будет заметен издалека! – испугался отурк. – Его сразу подобьют!
– Нет, – покачал головой человек. – Тогда сразу станет понятно, что он не прячется. А раз не прячется, значит, намерения у него добрые.
– Логично, – сказал Нэсэ. – Ты очень умен!
– Мы очень умны, – подмигнул Хепсу. – Ведь разум у нас общий!

Глава 44

Хепсу снова летел в темноте. Но теперь он уже ничего не боялся. Самое страшное, как ему казалось, осталось позади. Кроме одного: Хепсу очень боялся потерять Кызю. Но и тут он почему-то был уверен в удаче. Наверное потому, что без нее он не представлял себе дальнейшей жизни. А в жизнь – долгую и счастливую – очень хотелось верить. И еще хотелось найти отца.
Кораблем управлял Акмээгак. Мало того, что он «видел» то, что окружает корабль, – отурк сделал еще и так, что они могли переговариваться с Хепсу.
– Все в порядке? – раздался его влажно причмокивающий голос.
– Пока да, – ответил Хепсу. – Далеко еще?
– Скоро посажу корабль на основу. Лучше пораньше. Немного дольше займет времени ехать по ней, чем лететь, зато безопасней.
– Почему это?
– Небо светлое. Издалека на нем не будет видно, какого цвета корабль. А летающие корабли – только у нас. Могут сбить.
– А на черной основе желтый цвет видать очень далеко! – подхватил Хепсу. – Ты молодец, Нэсэ. Я вот не догадался!
Довольный похвалой, отурк сказал:
– Глубинные звуки начинай играть сразу, как сядешь на основу. И не переставай, пока не выйдешь наружу. Помни о возможной опасности!
– Да что ты за меня так волнуешься?!
– Ты сделал для меня очень много. Ты для меня почти как я. Моя семья.
В горле у Хепсу запершило.
– Спасибо, – выдохнул он.
– Сажаю корабль. – Акмээгак опять стал невозмутимо-серьезным.
Вскоре Хепсу почувствовал толчок. На сей раз он был к нему готов и заранее подпружинил ноги, чуть согнув их в коленях.
– Начинай играть! – снова послышался голос отурка.
– Что, уже виден Тыпо?
– Еще нет, но все равно начинай! Прошу тебя!
– Ладно, ладно, – улыбнулся Хепсу и достал из широкого брючного кармана дусос. Подумал, что бы лучше сыграть. Сначала, шутки ради, в соответствии с цветом корабля, решил продудеть битловскую «Yellow submarine», но все же от этой затеи отказался. Что ни говори, а не шутки шутить он сюда прибыл. Пора бы от детства отвыкать. Тем более и тело у него уже взрослое.
Хепсу подумал еще, вспоминая земные мелодии, а потом вдруг захотел сыграть что-то свое, наболевшее, рвущееся из души. Он поднес к губам дусос и заиграл.

Хепсу не сразу понял, что произошло. Сознание его невообразимо вывернулось, и все, что происходило с ним после того, как он сыграл на дусосе в серой пустоте, находясь рядом с Ачаду и Кызей, словно превратилось в полузабытый сон. Сейчас он снова находился в пустоте, только возле него не было никого. Да и самого Хепсу там тоже не было. Впрочем, как и самой пустоты. Точнее, она была, но уже не казалась серой, и находилась не вокруг, а внутри него. И оттуда, изнутри, поглотила его и растворила в себе. Он больше не был ни Хепсу, ни Димкой, зато он был теперь сразу всеми – и этими мальчишками в том числе. А еще он все знал. Все, что касалось этого огромного мира, который окутал, прошил бесконечными нитями его всеобъемлющий разум. Знал все – и не знал ничего, потому что не мог осознать, обработать, перевести в доступные ему символы хоть малую толику из той информационной бездны, хозяином которой он неожиданно стал. Ведь он еще оставался и Димкой-Хепсу, он словно стал тем кристалликом хлорида натрия, который поместили в насыщенный соляной раствор. И не в стакан, а сразу в океан. Возможно, через миллионы или миллиарды лет он бы, подпитываемый этим раствором, и вырос бы в большой кристалл, способный понять или осознать все, но так долго Хепсу ждать не мог. Ему надо было знать сейчас. И не все, а лишь то, что было необходимо ему больше всего на свете.
Узнать малое оказалось неожиданно просто. Стоило лишь подумать об этом. Так он понял, что произошло с ним сейчас. Он заиграл, находясь на основе. Усиленные аппаратурой отурка, звуки музыки, будучи сами основой мысли, мгновенно вплелись в общую ткань единого разума, вынеся на резонансном гребне сознание Хепсу как составную часть этого разума вверх, отчего он и продолжал ощущать себя в большей степени именно этим конкретным человеком. Человеком в том, «глубинном» понятии, живущим не только «здесь и сейчас». То есть, попросту говоря, Димкой и Хепсу сразу, кем он и был все последнее время.
Еще он понял, почему Акмээгак не нашел по возвращении никого из своей семьи. Просто вернулись они с отурком из серой пустоты немного позже, чем в ней оказались. По «ощущениям» единого разума – на какое-то мгновение, а по хронологии землян – на шесть с половиной лет. Причем Хепсу с «подсказки» этого разума понимал, что так и должно быть, только никак не мог осознать – почему. Он узнал, кстати, что отурки действительно переселились на «рыжую» планету. Вернее сказать: Акмээгак, ибо это и являлось самоназванием данной семьи. Знакомец же Хепсу носил конкретное имя Нэсэ – не имя даже, а нечто вроде порядкового номера. Это знание не несло в себе особенной пользы, но Хепсу невольно отметил, что наконец-то уразумел смысл двойного имени отурка.
«Хотя я ведь мог спросить об этом у него самого!» – появилась вдруг отчетливая мысль, и Хепсу удивился, что способен по-прежнему думать о пустяках. И рассердился на себя за подобное расточительство: ведь предстояло узнать действительно важные вещи, а кто знает, как долго он сможет еще общаться напрямую с общим разумом.
«Про отца! Надо скорее узнать про отца!» – мысленно закричал Хепсу. И, подчиняясь неведомым инстинктам, не осознавая, как он это делает, стал искать «ниточку» отцовского разума в необъятном вселенском клубке.
Но получилось что-то не то… Либо и впрямь сказалась неопытность Хепсу, либо он думал об отце не слишком отчетливо (да и как он смог бы это сделать, если совсем не помнил его?), только он понял вдруг, что «нащупал» мысли не отца, а… Учителя, Ачаду! Возможно, это случилось потому, что мальчик невольно воспринимал Учителя как отца – ведь тот им и был для него, по сути… Как бы то ни было, но Хепсу смотрел сейчас на мир глазами Ачаду, воспринимал его слухом, осознавал его разумом.
И видел он странную картину… Свой опостылевший детский дом! Вокруг него были, разумеется, совсем незнакомые дети, сменились столы в классе, даже цвет стен стал другим, и, тем не менее, он точно знал, что это тот самый детский дом! Но самым странным было то, что на него (на Ачаду, в самом деле) смотрели совсем другие глаза, чем те – испуганные, затравленные, злобные, – какие видел он в этом заведении раньше. Эти глаза были широко распахнуты, словно стремились вобрать в себя как можно больше прекрасного; они будто светились изнутри радостью познания, искренним счастьем и… любовью! Хепсу был так поражен этим, что не сразу понял, чему так увлеченно внимают эти незнакомые дети со странными глазами… А когда понял, обалдел окончательно! Ачаду… играл! Играл на флейте «Полонез Огиньского»! Погрузившись от изумления в мысли и воспоминания Учителя столь глубоко, что чуть было не «захлебнулся» в захлестнувшем его потоке, Хепсу «увидел» весь жизненный путь Учителя на Земле.
Он так и стал приемным (а по сути, теперь самым настоящим) сыном Людмилы Николаевны. Мама Семена и впрямь оказалась решительной женщиной и сумела защитить и отстоять мальчика. Она так же билась бы и за настоящего Димку, но теперь, когда она знала, что это ее Семен!.. Она ни за что и никому не отдала бы того, кто был смыслом ее жизни, которого она уже раз потеряла и, казалось, навсегда.
Потом Семен-Ачаду, которому пришлось взять Димкино имя, учился. Учился много, самозабвенно; учился всему, чему только мог, жадно впитывая новые знания. Учеба давалась ему легко, ведь Семен не так давно закончил школу и теперь лишь повторял школьный курс, а основные силы отдавал изучению того, чего не знал раньше. Так, он закончил музыкальную школу по классу флейты, самостоятельно учил французский и немецкий языки, стал посещать клуб любителей астрономии…
А в итоге – поступил в педагогический институт. И, еще будучи студентом, зачастил в детский дом, где добровольно и безвозмездно то рассказывал детям о космосе, то мечтал вместе с ними о будущем, то заглядывал в тайны истории, то вот так, как сейчас, просто играл на флейте… Как оказалось, директора Семирядова все-таки сняли, а занять его должность предложили… Людмиле Николаевне, поразившись ее воле и упорству, с которыми она «воевала» за Димку. Теперь и сам Ачаду мечтал после окончания института пойти работать только сюда, в детский дом. Стать Учителем, как и раньше. А не Солдатом!
Хепсу порадовался за Ачаду, а у земной его, Димкиной, части даже возникло что-то вроде ностальгии при виде детского дома, в котором провел он почти год. Вот ведь странности психики – ненавидел детдом до отвращения, а сейчас… Хотя, скорее всего, он просто позавидовал этим детям, у которых есть Ачаду. И нет Семирядова. И Дорофеихи тоже нет. Зато есть еще Людмила Николаевна… Из такого детдома и ему бы не захотелось убегать!
«А у меня есть отец! – оборвал ненужные мысли Хепсу. – И его нужно успеть найти!»

На этот раз у него получилось быстро. Он понял, что настроен именно на отцовские мысли и чувства, хотя и не мог объяснить, почему так уверен в этом. Тем более то, что он сейчас видел, оказалось более чем странным! Он (не сам конечно, отец, но по ощущениям будто бы сам) снова сидел в кресле корабля умников. Кресло было всего лишь одно, да и кабина выглядела по-иному, но он-то думал сейчас отцовскими мыслями и знал все наверняка…
Отсидев положенное в исправе, отец вернулся к умникам. И узнал о «занебесном» полете. Он заинтересовался этой темой сразу. Загорелся ею так, что чуть и вправду не дымился от работы, в которую погрузился с головой! А когда узнал, кем были первые пилоты «занебесного» корабля… У него сразу екнуло сердце, когда он увидел изображение Хепсу. Конечно, он не смог узнать в этом подростке сына, которого видел лишь младенцем, но сердце… Видимо, оно знало больше, чем разум. А уж после того, как узнал, где приземлилась капсула, отпали последние сомнения. Он во что бы то ни стало решил встретиться с Кызей! И, как ни отговаривали его Андихе с Орбодом, настоял на визите к ней. Он полетел туда один. И прибыл вовремя – Кызя, уже не смешливая девчонка, а почти взрослая девушка, так и не смогла забыть Хепсу, как не забыла и данного себе обещания – ждать своего друга или найти его. Ждать она больше не могла и решила начать поиски. Чем могла закончиться подобная авантюра, не имевшая никаких шансов на успех, неизвестно, но сделать опрометчивый шаг Кызя не успела. В ту самую бессонницу, когда она собралась в путь, отец Хепсу прибыл в селение. Сначала девушка не захотела с ним разговаривать. Но когда узнала, кто перед ней, огромные ее серые глаза засияли надеждой. И она рассказала отцу друга все, что знала, начиная со знакомства с Хепсу и заканчивая расставанием с ним в серой пустоте.
Кызя хотела немедленно лететь вместе с новым знакомым к умникам, а потом – куда угодно, лишь бы найти друга! Но отец Хепсу не взял ее с собой. Он убедил, что сделает все, чтобы найти сына, и что ей лучше оставаться в селении – а вдруг Хепсу все же вернется туда? И он, в тайне от старейшины, оставил ей передатчик – почти такой, только куда совершенней, как тот маяк, что когда-то, давным-давно, в этом же самом селении, даже в этом же самом доме вручил своей бывшей жене… Ему показалось в тот миг, что круг замкнулся, начинался новый виток, который непременно должен был привести к удаче!
Кызя, наверное, не согласилась бы остаться, если бы не этот маяк. Своей реальностью, осязаемый в ладони, он словно убедил ее в необходимости именно такого поступка. Отец будет искать Хепсу, а она будет ждать его здесь. Ведь ждать – это, пожалуй, во много раз труднее. И девушка заверила умника, что больше не попытается убежать, останется здесь до тех пор, пока тот не сообщит ей о результатах поиска. А если Хепсу окажется здесь раньше, пообещала тут же дать знать об этом.
Отец вернулся на Тыпо и стал работать над созданием нового корабля. К тому времени в руках умников оказались образцы техники отурков (сами бывшие враги куда-то необъяснимым образом сгинули). Их летающие корабли, берущие энергию от основы, подтолкнули умников к идее создания такого двигателя, что не только питался бы энергией «вывернутого» пространства, но и сам мог бы создавать подобные локальные выверты. Корабль с подобным двигателем мог бы совершить мгновенный «прыжок» практически на любое расстояние. Неизвестно только было – сможет ли он вернуться назад, хватит ли ему на это энергии? Ведь там, куда он прилетит, вряд ли будет что-то похожее на основу… И все же отец готов был на такой отчаянный полет. Нужно только было знать, куда лететь… Но после Кызиного рассказа о свойствах туманной серости он уверился, что сможет понять это там, как говорится, на месте.
В этом отец ошибся. Серая пустота не подсказала ничего (Хепсу-то знал, что причина в музыке, то есть – в ее отсутствии, но отец не придал значению Кызиным словам о какой-то игрушке из трубочек). Зато она пропустила его корабль сквозь себя беспрепятственно, так что отец даже не заметил никакой «туманной серости»: он сначала видел яркую серость неба на экранах, а потом – сразу – глубокую черноту, пронизанную повсюду яркими точками звезд. И все же (это понял не отец, а Хепсу, живущий сейчас его мыслями), серая пустота – их загадочный «единый разум» – вольно или невольно оказала помощь… А возможно, это оказалось всего лишь невероятной случайностью… Ведь там, где вынырнул после прыжка корабль, Хепсу уже не было. Во всяком случае, не было его сознания – только тело.
Сейчас он глазами отца наблюдал, как обзорный экран медленно заполнял надвигающийся справа огромный бело-голубой шар. Димка узнал его сразу. Это была его родная планета. Земля.

Глава 45

От разочарования, охватившего его, Хепсу чуть было не «вывалился» из пустоты, едва не потерял связь с «единым разумом». Ведь он почти нашел отца, до него было уже так близко – и вот снова стало бесконечно далеко! Хепсу только почувствовал, что вновь начинает ощущать свое тело, – как еще одно чувство, жившее в нем постоянно, но словно дремавшее в последнее время, вырвалось наружу и напомнило о себе острым приступом боли, тоски и сладкой радости одновременно.
Кызя! Это чувство было связано с ней – веселой светловолосой девчонкой с большими серыми глазами, в которых серость отнюдь не напоминала пустоту – напротив, в них отражался целый мир, вместе с ним, Хепсу. Он никогда не называл это затаившееся чувство любовью, но как его можно назвать по-иному, если Хепсу понимал: ему не нужен весь этот мир, если он не будет отражаться в огромных серых глазах Кызи.
Сразу после того, как Хепсу поменялся телом с Ачаду, у него промелькнула тревожная мысль: как отнесется к произошедшему изменению девочка? Что важнее для нее – внешняя оболочка или внутреннее содержание? Примет ли она его в ином, взрослом, облике? Теперь, когда он узнал, что Кызя тоже стала взрослой, сначала испытал огромное облегчение, а потом возникла новая тревога: подруга стала взрослой не только внешне, ее разум тоже взрослел вместе с телом. А он? Ведь сам он стал взрослым только внешне, оставаясь, по сути, тем же мальчишкой – Хепсу, Димкой… И все-таки – уже не тем. Он чувствовал, как повзрослел, как сильно изменился. Что повлияло на это быстрое взросление – невероятные события, в которых ему довелось участвовать, слияние в нем двух ипостасей, общение с «единым разумом» или все это, вместе взятое, – сказать было трудно, но Хепсу внутренне улыбался, вспоминая свои прежние суждения, измышления, взгляды на многие вещи… Тогда он был явно ребенком. А сейчас? Может быть, по-настоящему взрослым не стал, но сейчас он уже точно не ребенок! Поэтому оставалась надежда, что Кызя примет его таким или хотя бы захочет, решится принять, если он ей тоже небезразличен…
Контакт с «общим разумом» стремительно разрывался, превратившись в тоненькую, едва ощутимую ниточку, но Хепсу успел напоследок стать Кызей и увидеть ее глазами… стену родного дома, с висящим возле нее большим дусосом!.. А самое главное, он уловил слабенькую, исчезающую полумысль-полувздох девушки: «Хепсу! Где ты?..»

«Я здесь!» – хотел выкрикнуть Хепсу и снова стал собой. Он снова видел одну лишь темноту и чувствовал скольжение корабля отурков по глади основы. Скольжения – куда? К умникам… Зачем?! Ведь отца там нет! И Кызя совсем в другом месте!
– Стой! – заорал Хепсу так, что у самого зазвенело в ушах.
Корабль завибрировал – включились двигатели торможения. Раздался взволнованный голос Нэсэ:
– Что случилось? Я не вижу опасности!
– А я не вижу смысла…
– Какого смысла? О чем ты? Что произошло с тобой? Почему ты прервал глубинные звуки? – Все это Акмээгак выпалил столь быстро, будто боялся не успеть… Все-таки после общения с «единым разумом» отурк стал совсем другим! «Мы все стали другими», – усмехнулся Хепсу, вспомнив недавние мысли о собственной «взрослости».
– Я снова был там, – сказал Хепсу, и Нэсэ сразу же понял, о чем идет речь. – Хочу успокоить тебя – твоя семья в порядке, они на «рыжей» планете. Просто… прошло довольно много времени. И за это время кое-что изменилось…
– А твой отец? – перебил отурк, и по его тону чувствовалось, что этот вопрос его действительно волнует.
– Мой отец очень далеко отсюда… – ответил Хепсу, чувствуя, как к горлу подступил горький комок и мешает говорить. – Сейчас мне к нему не попасть. Может, когда-нибудь…
– Возвращайся! Придумаем что-нибудь!..
– Нет. Мне надо… домой. Там меня ждут.
– Домой? Куда?
– В мое селение. Где родился я – Хепсу.
– Но где оно? Скажи мне.
– Мне не объяснить, – сказал Хепсу. – Мы называли это место просто земля. Думали, что она бесконечна. А потом мы с Учителем поняли, что это не так. Мы дошли до края земли… И нас похитили пираты. Их корабль взорвался. Так мы оказались на острове Бишто.
– Бишто я знаю, – отозвался Нэсэ. – Это крайний остров Содоса. Но я не знаю, что находится дальше.
– Не знаешь? – похолодел Хепсу. – Как же быть?
– Подожди. Дай мне подумать.

Нэсэ по-прежнему стоял на бурой прибрежной кромке земли возле черной основы. Он раздумывал, как помочь своему другу-человеку, как понял вдруг, что уже не один. Он снова стал семьей и видел мир не парой, а сотнями тысяч пар глаз. И эти глаза смотрели на мир сверху.
Акмээгак – большой, «целый» Акмээгак – возвращался на родину на тысячах черных кораблей. Ведь его целью не было переселение, ему нужно было найти место для новой царицы, где она смогла бы дать начало новой семье. Это место они нашли, им стала «рыжая» планета с дружественным населением. Новая царица родилась уже там, в оранжевых теплых песках. Акмээгак дождался пока она вырастет, наберется сил. Он научил ее тому, что знал и умел сам. Он подождал, пока у царицы появится потомство, убедился, что новой семье ничего не угрожает, поблагодарил хозяев планеты за гостеприимство и… вернулся. А почему нет? Ведь одной семье хватало места и дома. Теперь и здесь у него не было врагов.
Как Нэсэ узнал все эти сведения, снова став семьей, так и семья прониклась проблемами Нэсэ как своими собственными. Большинство огромных транспортных кораблей стали приземляться на основу возле портов родного острова, но около полусотни из них – черных боевых, – сделав разворот, понеслись к острову Бишто, а от него рассыпались веером по бесконечному светло-серому небу.

– Как долго вы летели до Бишто? – вновь зачавкали динамики голосом отурка. – Я вижу маленький остров совсем рядом и большой – очень далеко.
– Мы не летели, мы двигались по озеру… по основе. Корабль пиратов не мог летать.
– Как долго вы двигались? – терпеливо повторил Нэсэ.
– Почти половину бессонницы. Потом успели выспаться, и лишь потом оказались на Бишто… Постой! А как ты видишь сразу несколько островов?
– Я вернулся! – торжественно выдал отурк. – Я устроил новую царицу и ее молодую семью на «рыжей» планете и вернулся домой!
– Поздравляю! – искренне обрадовался за Акмээгака Хепсу и добавил: – А теперь хочу вернуться домой я… Твои корабли сейчас в небе?
– Да.
– Тогда обрати внимание на дальний остров. Ты можешь сказать, что ты видишь на нем?
– До него долго лететь… Отсюда плохо видно даже в приборы. Ты будешь ждать, пока я долечу?
Ждать Хепсу не хотелось. Во-первых, не терпелось скорей добраться до дома. А во-вторых, он уже чувствовал голод и жажду. Особенно жажду.
– Лучше скажи, что все-таки видно?
– Остров очень большой. Это и впрямь – целая земля, а не остров.
– Материк… – вспомнил Хепсу земное определение.
– Хорошее название! – похвалил Нэсэ. – Можно я назову так свой остров? Он тоже не очень маленький, а имени до сих пор не имеет…
– Называй, – нетерпеливо поморщился Хепсу. – Так что ты все-таки видишь?
– Очень далеко в обе стороны, до самой туманной дымки, тянется песчаный берег. Дальше видно плохо… Что-то вроде цепочки круглых холмов…
– Это он! – взволнованно закричал Хепсу. – Направь туда мой корабль!

Лететь пришлось и впрямь долго. Хоть и гораздо быстрее, чем плыть на пиратском корабле.
Черный летательный аппарат проносился уже над горами, от которых до селения Хепсу было рукой подать, когда Нэсэ спросил:
– Ты уверен, что хочешь сесть возле селения? Оттуда мой корабль не сможет взлететь. Ему нужна гладь основы для разбега…
– Пока я и не собираюсь взлетать, – сказал Хепсу. – А если надумаю… Ты ведь ответишь мне, если я свяжусь с тобой потом… позже? Придумаем что-нибудь…
– Я отвечу… Если будет работать аппаратура. Вся она берет энергию от основы. Аккумуляторов надолго не хватит…
– Ну и ладно. Сейчас мне нужно домой. Все равно мне от берега не дойти пешком. Сажай меня поближе к селению. Только не очень близко, не стоит пугать жителей.
– Тогда приготовься к посадке. Она будет не очень мягкой. Лучше сядь. И – удачи тебе!
– И тебе удачи, Нэсэ!.. Нет, тебе удачи, Акмээгак! И – спасибо за все. Ты отличный парень! И настоящий друг.
Динамик издал странный звук, будто высморкался гиппопотам, а потом корабль тряхнуло так, что Хепсу кубарем покатился по гладкому полу и с силой впечатался в стенку.

Молодой белоголовый парень в тельняшке и камуфляжных штанах прихрамывая брел по лесу. Он начал уже жалеть, что попросил сделать посадку подальше от селения, когда сквозь стволы деревьев наконец-то забрезжило светло-серое небо. Хепсу прибавил шаг, хотя этому и мешала боль в вывихнутой при посадке лодыжке.
Едва он вышел из-под сени деревьев, как увидел мчавшуюся от крайних домов селения к нему навстречу светловолосую фигурку. Хепсу замер. Его сердце пропустило удар и готово было замереть тоже, но, одумавшись, все же застучало снова, причем чаще обычного.
Хепсу, наверное, не признал бы в подбежавшей к нему полуобнаженной – в одной набедренной повязке – красавице Кызю, если бы не огромные серые глаза, отражающие в себе целый мир. И его, Хепсу. Нет, не Хепсу – Ачаду!.. Девушка вздрогнула, и прекрасные серые глаза ее потемнели, наполнившись влагой.
– Где Хепсу?! – простонала она, безвольно уронив руки. – Ачаду, где Хепсу? Я думала, это он… Ведь я почувствовала, что это он!..
– Это я! – просипел севшим голосом Хепсу. – Поверь, Кызя, это я! – Он шагнул к ней и протянул руки. Девушка резко отступила.
– Что ты говоришь, Ачаду? – Она сжала кулачки и подняла их к груди, словно собираясь защищаться. – Что ты хочешь этим сказать?!
– Я – не Ачаду! Я и есть Хепсу! – Парень схватился за белую голову. Его самые страшные опасения начали сбываться. А ведь он, увидев Кызю, окончательно понял, что любит ее и жить без нее теперь просто не сможет. И он неожиданно для себя выкрикнул: – Я люблю тебя, Кызя! Поверь мне!
В глазах девушки что-то мелькнуло. Она подалась было вперед, но все же шагнула назад.
– Ачаду!.. Но я ведь вижу…
– Ты видишь глазами! – простонал Хепсу. – У меня просто тело Учителя, нам пришлось… поменяться. А ты посмотри сердцем!..
Кызя и сама чувствовала, что с сердцем творится что-то непонятное. Оно колотилось, вырывалось из груди навстречу любимому. Но разум, зашоренный разум все еще сопротивлялся.
Хепсу готов был разрыдаться от досады! Счастье, казавшееся столь близким, по-прежнему было недоступным. Он понимал, что мог бы продолжать настаивать, убеждать Кызю, что он не тот, кто видится ей; возможно, он и уговорил бы ее все-таки, она бы сделала вид, что поверила… Но в глубине-то души она все-таки будет сомневаться! Нет, такого счастья ему не надо! Ведь он мечтал о полном взаимопонимании с любимой! Он, не признаваясь себе, мечтал о таком союзе, о такой семье, чтобы отношения в ней были такие, как… в семье отурков! Чтобы даже мыслили они словно одно существо, чтобы чувствовали и радость, и боль друг друга как свои собственные! И вот – ничего не вышло… Он не смог преодолеть самый первый барьер, не нашел нужных слов… И тут Хепсу осенило! Он думал всего несколько мгновений и заговорил так, что у самого побежали мурашки по коже:

– Глазами сердца не увидеть,
Глазами душу не объять.
Я не хочу тебя обидеть,
Но как не можешь ты понять,

Что я люблю, что я страдаю,
Что я по-прежнему такой,
Как тот, что был с тобой, родная?
Я тот, кто хочет быть с тобой!

– Хепсу?.. – дернулась к парню Кызя, но снова замерла на полушаге.
Тогда Хепсу достал из кармана дусос и заиграл. Заиграл так, как никогда еще не играл, превращая рвущиеся из груди чувства в звуки музыки…
Девушка не дала ему доиграть. Она бросилась к нему, прижалась обнаженной грудью, обвила шею руками и горячо зашептала в коротких между поцелуями перерывах:
– Хепсу!.. Милый… Люблю… Люблю!..

ЭПИЛОГ. ВЕЗДЕ И ВСЕГДА

Хепсу никого, кроме Кызи, не стал разубеждать, что он не Ачаду. Напротив, он и ее попросил подыграть себе. Так было лучше. Так снималось сразу много лишних вопросов. Кроме одного.
К Хепсу в ту же бессонницу пришел старейшина. Его седые брови хмурились.
– Ты совсем не постарел, Ачаду, – вместо приветствия сказал он. – Даже стал моложе. Откуда ты прибыл?
– Из-за края земли.
– Чушь! У земли не может быть края, она бесконечна!
– Я его видел, старейшина, – возразил Хепсу. – И ты сам знаешь, что это правда. – Кызя все рассказала о старике другу, и старейшина это, конечно, понимал. Он не мог понять другого: почему эта девчонка, так долго ждавшая возвращения Хепсу, смотрит на бывшего Учителя такими влюбленными глазами?
– Почему ты не идешь к себе домой, Ачаду? – начал старейшина издалека.
– Ты же знаешь, мой дом разрушен.
– Он давно восстановлен. Там живет твоя жена. Иди к ней!
– Жена? Которая отвернулась от меня в трудную минуту? Можешь забрать такую жену себе!
– Не дерзи, маложивущий! – прикрикнул старик. – Иначе тебе снова придется покинуть селение!
– Это решать не тебе! – шагнул к старику Хепсу. – Здесь – не Содос! А маложивущие – такие же люди, как и все остальные. Они свободны и сами вправе решать, как им жить дальше, без твоих приказов. Если тебе это не нравится – можешь сам покинуть селение и отправляться на свой Авонсо!
– Вот ты как заговорил… – Старейшина, на удивление, не разъярился, а, напротив, как бы даже потух. Лишь живые колючие глаза поблескивали из-под насупленных бровей. – Ты узнал слишком много. А ты знаешь, что теперь я должен тебя убить?
– Знаю, – невозмутимо кивнул Хепсу. – Но ты думаешь, что я легко дамся тебе?
– И тебе придется убить еще и меня! – шагнула вперед Кызя, заслоняя собой человека в тельняшке.
– Тебе так дорог этот человек? – усмехнулся в седую бороду старик. Кызя открыла рот, да так и замерла, не зная, что сказать. Старейшина словно решил ей помочь: – Или ты готова отдать жизнь за его взгляды?
– Да! – обрадовалась Кызя. – Хепсу все сказал правильно! – Только тут она поняла, что проговорилась и виновато глянула на друга.
– Вот-вот, – закивал старик. – Все стало на свои места. Хепсу! А ты возмужал, – старейшина сказал это без тени иронии, и парень в ответ лишь пожал плечами. Старик продолжил: – Что собираешься делать?
– Хочу стать Учителем. Как Ачаду.
– И рассказывать маложивущим про звезды?
– И про них тоже, – постарался не выдать удивления Хепсу.
– Тогда тебе лучше отправиться к умникам.
– Там я уже был. Может, я к ним еще вернусь…
– Мы вернемся!.. – перебила Кызя и раскрыла ладонь, на которой блеснул светлым металлом круг с алой каплей посредине. Хепсу знал уже про маяк отца, а старейшина невольно вздрогнул.
– Мы вернемся, – повторил за девушкой Хепсу, – но сначала я должен вернуть долг своему народу. Отдать ему должное за себя и за всех вас, долгоживущих, – кольнул он старейшину взглядом. – Я должен научить людей главному: что все они – единое целое, что жизнь дана им надолго, несмотря на ее кажущийся срок. А вместе с жизнью им дается еще одно важное понятие, о котором они до сих пор не знали, – свобода. Любое разумное существо рождается свободным и должно оставаться свободным везде и всегда!
– Даже в такой вот каморке? – обвел вокруг руками старейшина, и Хепсу сразу вспомнил свой давний спор с Учителем, когда он задал ему почти такой же вопрос.
– Свобода – она не вокруг, – ответил на это Хепсу. – Свобода прежде всего должна быть внутри тебя.
– Ты многое понял, Учитель, – сказал старейшина, а потом вдруг развернулся и молча вышел из хижины.

Уже в конце этой же бессонницы Хепсу взобрался на новостную башню и принялся дубасить палкой по сигнальному дусосу. Жители, наслышанные уже о возвращении Ачаду, собрались на площади быстро.
– Люди! – простер Хепсу руки к землякам. – Я обещал вам, что дойду до края земли. Я дошел до него! Я был и за ним – много дальше, на других землях! Я много видел и много узнал. Я расскажу вам все! Приводите своих детей ко мне на занятия, приходите на них сами – все, кто хочет узнать, что там, за краем земли!..
– А доказательства? – крикнул кто-то из толпы. – Ты обещал принести нам доказательства!
– Доказательства? – усмехнулся Хепсу и достал из кармана солдатских штанов дусос. – Слушайте. И постарайтесь услышать!

На самом первом уроке Хепсу повел учеников в лес – вырезать трубочки для дусосов. Он очень хотел, чтобы эти дети узнали, что же это такое – жить везде и всегда.

г. Мончегорск, март-июнь 2005